Симона Вилар 
Огненный омут

Нормандская легенда – 3

Симона Вилар
Огненный омут

1

Воин, прекрасный особой северной красотой викинга, и хрупкая женщина с ослепительно рыжими волосами стояли на корме огромного корабля-драккара и, улыбаясь, глядели на восторженно встречавшую их в Руане толпу.
Роллон Нормандский оставил свою прежнюю жену, угрюмую и бесплодную Снэфрид – злые языки утверждали, что она была настоящей ведьмой, – и привез из Байе себе новую невесту, которая уже ждала от него ребенка. Ее звали Эммой, и у нее было забавное прозвище Птичка.
Новоиспеченный правитель мечтал основать свою династию, однако его скандинавская жена, загадочная колдунья Снэфрид, никак не могла родить наследника, поэтому Ролло, по своему языческому разумению, бросил стареющую бесплодную женщину и заполучил новую невесту.
Избранница языческого повелителя Нормандии, которую прозвали Птичкой за прекрасный голос и хрупкую красоту, была в родстве с самим королем Карлом Простоватым, а также с наиболее могущественным герцогом Робертом Парижским. И хотя девушку продолжали называть по титулу ее приемных родителей Эммой из Байе, но сегодня, встречая эту прекрасную пару в порту столицы, еще никто не знал, что повлечет за собой союз завоевателя с Севера и франкской принцессы. Ибо Эмма Птичка была христианкой, а Роллон оставался во всех смыслах язычником.
Правда, при дворах франкских правителей поговаривали, что Ролло по-настоящему пленен невестой, что этого варвара и девушку из Байе связывает чувство, та самая всепобеждающая страстная любовь, о которой поют в песнях, восхваляют в сказаниях, но которая является самым настоящим чудом, когда обнаруживается в мире простых смертных.
Роллон Нормандский и христианка Эмма… Что повлечет за собой столь странная партия?

* * *

Весть о новом браке правителя Нормандии достигла столицы еще до того, как корабль с оскаленной драконьей мордой на носу бросил якорь в гавани города. Толпы людей с ночи заполонили набережную и мост над рекой, они шумели, выкрикивали приветствия, ликовали. Здесь собирались пришельцы с Севера с семьями, франки, саксы, бретоны, евреи – все, кому последние мирные годы под властью Ролло дали возможность передохнуть от войн и набегов, зажить спокойной оседлой жизнью.
Нормандия при Ролло ожила. Когда-то разоренная, опустошенная войнами и грабежами, теперь она приветствовала своего правителя и его избранницу. В городе вот уже несколько дней шли приготовления к пиру, и теперь толпа, волнуясь, приветствовала тех, ради кого велись все эти приготовления.
Люди любовались молодой парой, желали им счастья. Ибо Ролло и его избранница действительно были поистине прекрасны.
Конунг был очень крупным, привлекательным мужчиной, с широкими плечами и мощной грудью воина. Резкие черты лица – квадратный, немного выступающий подбородок, высокие скулы, жесткая, будто прорисованная, линия рта, тонкий прямой нос – только усиливали притягательность светло-серых глаз, холодно контрастировавших с смуглым обветренным молодым лицом. Густую гриву длинных русых волос сдерживал блестящий серебряный обруч.
Его избранница была просто красавицей. Густые длинные медно-рыжие волосы растрепались на ветру и словно пылали огненным жаром, обрамляя нежное белое лицо. Цвет лица, волосы, казалось, составляли яркий контраст с темным бархатом глубоких карих глаз, искрящихся счастливым блеском из-под длинных, немного загнутых на концах, ресниц. Ровные мелкие зубы сияли в улыбке, на нежных щеках играли ямочки. Она смеялась, махала рукой, явно наслаждаясь этой шумихой и всеобщим вниманием.
Ролло, глядя в ее счастливое, разрумяненное ветром лицо, тоже улыбался, откровенно любуясь ею. Помимо красоты, в глазах этой девушки был какой-то особенный живой блеск, движения легки и исполнены грации.
Эмма Птичка была среднего роста, но рядом с рослым крупным северянином выглядела особенно хрупкой и маленькой. На теплом апрельском ветру, в облегающем светлом шерстяном платье она казалась очень изящной. Во всей ее долгоногой тонкой фигуре еще чувствовалось что-то подростковое, даже детское, и это тем более умиляло толпу, ведь все уже знали, что она ждет ребенка от этого огромного Ролло.
Конунг Нормандии белозубо смеялся, левой рукой то и дело прижимая к себе невесту. Она родит Ролло наследника, мальчика, которого с нетерпением ждали все его подданные. Это было тем более долгожданно, ибо он решил объявить Эмму своей законной женой.
Сам Роллон лишь недавно присвоил себе титул правителя Нормандии. Этот язычник, объявленный у себя на родине в Норвегии вне закона, решил стать королем благодатных христианских земель северных франков, силой оружия своих бесстрашных и беспощадных воинов захватил их и заставил подчиняться своим законам. Теперь он отстаивал завоеванную им территорию и от франков, и от бывших соотечественников, время от времени покидавших свою холодную и скудную родину ради дерзких набегов на богатые земли.
Его прежняя жена была бесплодна, угрюма и таинственна, за что ее недолюбливали в Руане. Эти люди, считавшие себя уже нормандцами, нуждались в династии северянина, дабы быть уверенными, что род правителя, с которым они познали мир, не прервется и они и дальше будут жить под властью того, кто дал им защиту и процветание.
Когда драккар причалил и стукнулся бортом о бревенчатый настил длинной пристани, конунг Ролло легко подхватил свою невесту на руки и спрыгнул со своей драгоценной ношей на причал.
Все его движения были уверенными, двигался он удивительно легко. И все же Эмма на миг испугалась, охнула и, зажмурив глаза, крепко обвила его шею. Но Ролло лишь улыбнулся и легко понес сходнями наверх.
Толпа довольно загудела и разразилась криками ликования, когда он вместе со своей ношей повернулся к ним и громко выкрикнул приветствия. В воздухе стоял шум и лязг оружия, когда воины по старинному обычаю ударяли мечами по щитам, выражая свое одобрение происходящему.
Эмма счастливо смеялась, болтала ногами, разглядывая людную пристань. Правда, на миг улыбка застыла на ее губах, когда она бросила взгляд на сиявшие кресты на аббатстве Святого Мартина за мостом. Она согласилась стать женой языческого правителя Нормандии по его варварскому обряду, без венчания в церкви, и поэтому колокола христианских храмов молчали.
В аббатстве уже знали, что этот брак не укрепит в Нормандии веру в Спасителя, что язычник Ролло останется верен своей вере Бога войны Одина и что, несмотря на всю его любовь к рыжей христианке Эмме, ей так и не удалось наставить его на путь истинный.
– Что с тобой, Птичка? – участливо спросил Ролло, увидев, как облачко грусти тенью проскользнуло по челу его невесты. – Разве ты не счастлива?
«Я не выполнила то, что от меня ждали, и не спасла душу Ролло от геенны огненной! Однако, видит Бог, никто не убедил меня, что я рано или поздно не настою на своем».
Она ничего не ответила, а тряхнув своими роскошными волосами, нежно приникла к груди Ролло.
– Как я могу быть несчастной, когда я с тобой, мой Ру!
Она широко улыбнулась. Эмма выглядела счастливой даже тогда, когда узнала, что ее духовный наставник, епископ Франкон Руанский, не явился на пир, хотя и числился среди приглашенных. Этим он словно хотел подчеркнуть свое недовольство языческим союзом Нормандии. И хотя епископ устно сослался на уважительную причину – тяжелый приступ подагры – и даже прислал своего помощника приора Гунхарда, но на самом деле достойный преподобный отец был отнюдь не так болен, как хотел показать.
Когда вечером молодой приор Гунхард вернулся из дворца правителя Ру, где пир продолжался, епископ ожидал его в своей спальне, сидя в кресле перед небольшим складным столиком, на котором покоилась роскошная, оправленная серебром и инкрустированная драгоценными камнями книга Евангелия, и при матовом свете горевшего ровным светом изящного светильника читал.
Приор Гунхард скромно остался стоять у порога, а епископ словно не замечал его, углубясь в чтение. Наконец он негромко прочел:
– Придем, поклонимся и припадем, преклоним колена перед лицом Господа, Творца нашего. Ибо он есть Бог наш, и мы – народ паствы Его и овцы руки Его.
Он прикрыл глаза, немного склонил голову, будто приглашал собеседника разделить наслаждение откровением только что прочитанного Псалма.
При слабом освещении болезненная бледность лица епископа была слишком заметна. Преподобный Франкон был благообразным, немного даже тучным мужчиной с наметившимся тройным подбородком, утопавшим в меховой опушке роскошной фиолетовой сутаны. Темные с проседью волосы были аккуратно коротко острижены, сквозь них на затылке просвечивали складки жира.
Однако на расплывшемся лице острым умом светились карие глаза. Надменно и жестко поджатые губы выдавали натуру сильную и не привыкшую к поражениям… А руки были слишком тонкими, унизанные перстнями длинные пальцы изящно перебирали зернышки аметистовых четок.
– Итак, сын мой, ты прибыл с языческого пира, на котором христианская принцесса вступила в греховную порочную связь с язычником Роллоном.
Гунхард согласно кивнул темноволосой головой. Лицо у этого приора было непримечательное, бесцветное, но не глупое. Он был прислан в Руан из Реймса в качестве помощника Франкона и явно метил стать настоятелем недавно восстановленной церкви Святого Уэна.
Епископ Франкон к тому же подозревал, что Гунхард, по заведенному обычаю, исполняет должность шпиона канцлера короля епископа Реймского Геривея. Но свои подозрения Франкон оставлял при себе, с молодым неглупым приором держался хоть покровительственно-строго, но без излишней настороженности, иногда даже благодушно и мыслил в нем своего преемника. Конечно, после повышения или…
Сейчас Гунхард стоял перед Франконом, скромно опустив глаза, спрятав кисти рук в широкие рукава темной сутаны, всем своим видом демонстрируя верность и смирение.
– Отпустите мне грех, ваше преосвященство, – осмелился наконец негромко проговорить он. – Сейчас пост, а эти нехристи вынудили меня есть скоромное, пригрозив, что иначе будут гонять меня хлыстами по залу, как дикого пса.
Он держался на дистанции, голос его звучал вполне обычно, но Франкон даже со своего места различал запах вина, шедший от понуро стоявшего Гунхарда. Епископ постарался спрятать в уголках полных губ улыбку. По привычке пожевав ими, строго сказал:
– Так, значит, во дворце язычника Ролло идет настоящая оргия? Этого и следовало ожидать… Что ж, было бы удивительно, если бы сейчас, когда эти двое смогли, наконец, соединиться, что-то могло омрачить их плотские радости. И Эмму даже не огорчает то, что ее союз с язычником не будет признан ни одним из христианских соседей норманнов?!
Гунхард начал отвечать словно бы нехотя. Да, пир у язычников удался на славу – много браги, вина, целые горы мяса, рыбы, колбас. Да и весь город сегодня пирует, везде шум, веселье.
Франкон чуть повел подкрашенной бровью. Что в городе буйствует праздник, он знал и без помощника: крики, хохот, пение долетали даже до его уединенного покоя. В схваченном частым переплетом окошке отражались отсветы праздничных костров.
Речь же Гунхарда оставалась маловыразительной. Он всячески хотел выказать свое осуждение подобного непотребного буйства в святой пост, хотя и задержался на пиру дольше, чем обещал, пропустив даже бдение всенощной. И лишь когда он стал говорить о самой невесте, приор словно бы оживился. «Вполне естественно, – отметил Франкон. – В Эмме есть нечто, способное зажечь даже такого флегматика, как Гунхард».
– Она выглядит очень счастливой и веселой. Я даже испытывал стыд, когда видел, какими плотскими взглядами обмениваются они с Роллоном, как льнут друг к другу. И, помилуй Господи, весь город чествует этот союз, восхваляет женщину, вступающую в связь уже со следом греха в теле! И, подумать только, в этой женщине течет кровь Каролингов!!
Не будь Гунхард в подпитии, он бы не произнес последней неосторожной фразы, ибо родство Эммы с королем по-прежнему держалось в тайне и, оговорившись, Гунхард только подчеркнул, что он уже давно знает, кто же на самом деле есть Птичка из Байе, то есть лишний раз подтвердил, что он подослан Геривеем.
Однако Франкон сделал вид, что не заметил этой фразы, и вновь стал расспрашивать приора о свадьбе.
Тот живо стал рассказывать о том, какой дивный голос у невесты, как восхитительно она пела. Он описал даже ее наряд – венец, подвески, роскошное платье из малинового шелка.
Франкон кивнул.
– Да, да. Это платье – подарок герцогини Нейстрийской Беатриссы. Прискорбно понимать, как обманулась во всех надеждах чета из Парижа, надеявшаяся, что Эмме удастся настоять на браке по христианскому обряду и обратить Роллона в истинную веру.
– Клянусь благостным небом, – воскликнул Гунхард. – Если бы вы видели, с какой охотой сегодня пила эта женщина брачный кубок с Роллоном, как смеялась, когда он надевал ей на руку свадебный браслет – вы бы не рассчитывали более на то, что Эмма будет настаивать на крещении правителя норманнов. Она стала его наложницей, его шлюхой, матерью его выродка, бастарда. Она – зло, которое несет с собой каждая женщина со времен праматери Евы. И ни вы, ваше святейшество, ни сиятельный Робертин не могут надеяться, что она хоть в чем-то захочет помочь вам в вашей святой миссии – привлечь этих язычников в лоно Святой матери Церкви.
В глазах Гунхарда загорелся фанатичный блеск. Франкон же, наоборот, словно поник. Он не желал сообщать этому посланнику Реймского архиепископа, что в душе симпатизирует и рыжей Эмме, и Роллону, что переживает за них, радуясь, что они, наконец-то, смогли соединиться, но и одновременно скорбит об их слепоте, не дающей им понять, что языческий союз не будет признан ни в одном из окружающих их христианских княжеств и что, даже если Эмма и родит Роллону наследника, он будет считаться не более, чем очередным бастардом Ру, а, следовательно, его не будут почитать законным продолжателем династии завоевателя, который – тут уж епископ Руанский ни на йоту не сомневался – вполне достоин того, чтобы навсегда оставить за собою землю, которой он управлял столь мудро и талантливо.
– Нам остается лишь уповать на время, – смиренно возвел очи горе епископ Франкон. – Мы все во власти Божьей… И кто знает, может, Эмма Птичка достаточно крепка в своей вере и все же постарается спасти душу язычника Роллона. Ибо – видит Бог! – он достоин этого.
Весь остаток ночи преподобный Франкон долго и самозабвенно молился, чтобы сказанное им стало явным.
Однако когда епископ встретился с Эммой из Байе, он держался с ней сурово. Это произошло лишь через десять дней после свадебного языческого пира, в дни празднования Пасхи.
Франкон заметил, что, став правительницей, Эмма, хоть и не спешит встретиться с ним, но совершает много хороших поступков, как и подобает доброй христианке.
Она пожертвовала многие драгоценности из свадебных даров на ремонт церквей в Руане, она выпросила у Ролло право устроить богадельню при строящемся монастыре Святого Годара. Да и само то, что правительница Нормандии была христианкой, благотворно влияло на крещеных норманнов, и они чаще стали посещать христианские храмы. Когда же настал день Светлого Христова Воскресения, Эмма явилась в храм Святого Мартина с целым отрядом крещеных викингов и даже Ролло привела.
Язычник какое-то время с интересом следил за службой, потом стал зевать, а в самый ответственный момент, когда все в полной тишине опустились на колени, а Франкон поднял просфору, символизирующую Агнца, раздалось мерное позвякивание шпор о плиты собора – это Ролло, окончательно устав от службы, покидал церковь.
– Он не должен был этого делать! – громко возмущалась Эмма, когда после мессы она прошла с Франконом в пустой скрипторий и теперь гневно металась среди пюпитров, порой машинально сдвигая восковые таблички с записями, задевая горки шуршащих свитков. – Он обещал мне, что будет вести себя пристойно!
Тучный Франкон, все еще в нарядной, расшитой жемчугом ризе, сидел на резной скамье в нише окна, задумчиво перебирая четки, и наблюдал за Эммой. Она осталась такой же порывистой и нетерпеливой, однако перемены, происшедшие в ее жизни, все же оставили на Птичке из Байе свой отпечаток – что-то более женственное, мягкое проступало в чертах лица, появилась изящная плавность в движениях, исчезла сердитая затравленность во взгляде. Даже в том, как она гордо несла свою небольшую аккуратную головку, уже не было строптивости, а сквозило некое благородство и достоинство.
– На каком ты месяце, Эмма? – вдруг просто спросил Франкон.
– Что?!
Она резко остановилась, потом потупилась, покраснела. Стала машинально оглаживать волосы.
– Весь Руан только и говорит, что о ребенке, какого я жду от Ролло, – смущенно, как бы оправдываясь, говорила она, – однако мне неловко, что вы так вот, в упор спрашиваете меня.
И через миг, выдохнув, добавила:
– На четвертом.
Она стояла перед ним тоненькая, как шелковинка, в платье из ярко-голубого фризского сукна с богато украшенным серебряной вышивкой оплечьем, с нашитыми драгоценными камнями, заменявшими нашейные украшения. Так же богато была украшена и широкая кайма свободных, длиной лишь до локтя рукавов, из-под которых спускались до запястья белоснежные узкие рукава нижней туники.
Широкий, сверкавший крупными драгоценными каменьями пояс подчеркивал все еще удивительно тонкую талию. Голову покрывала легкая белая вуаль, длинные концы которой были отброшены на плечи. Лоб украшал тонкий золотой обруч, украшенный над бровями блестящим, удивительно красивым камнем – сапфиром в форме звезды.
– Почему вы так на меня смотрите, преподобный отче?
Епископ вдруг смутился, поняв, что восхищенно любуется земной красотой своей духовной дочери. Воистину, одежда красит человека, хотя эта рыжая девушка всегда была дивно хороша – сливочно-белая кожа, тонкий прямой нос, нежные линии подбородка, точеная шея.
Франкон вдруг словно заново ощутил все очарование этого Светлого Воскресения в конце апреля, тихое помещение скриптория будто наполнилось запахами и голосами весны – долетавшим из сада ароматом обильно цветущего шиповника и левкоев, чуть сыроватым запахом вчерашней золы из пасти очага, благовестом колоколов в этом городе язычников, нежными трелями зяблика.
Эмма просто-таки источала шальную жизненную энергию, силу пробуждения природы, которая гонит из оттаявшей земли прекрасные весенние цветы, запах которых туманит разум, и Франкон, вначале настроенный сурово отчитать свою духовную дочь за отступничество и грех языческого обряда, Франкон, этот циник и рассудочный эрудит, вдруг смягчился, отвел взгляд, заморгав на солнечные блики на водах Сены.
Эта девушка была сама весна, прекрасная и чарующая, легкокрылая мечта, несущая с собой неутолимую страсть и красоту. На эти ли хрупкие плечи взвалить непосильную ношу, с какой не могли справиться и опытные мужи, пытавшиеся убедить в догматах христианской веры закоренелого язычника, варвара и завоевателя Ролло Нормандского?!
Франкон машинально следил, как за окном лохматая бурая лошадка тащила к мельнице воз с зерном.
– Садись, Эмма. Если ты не против, то мы немного вспомним урок из Алкуина.
Кажется, она была несколько озадачена. Присела, по-детски сложив, как в прежние времена, руки на коленях. Франкон невольно улыбнулся. Жена правителя Нормандии – та же быстроногая девочка с блестящим взглядом на свежем личике. И вместе с тем, как быстро вошла она в роль – откуда появилась эта уверенность в походке, это царственное величие осанки?
– Что есть весна? – коротко спросил Франкон.
– Живописец земли, – быстро ответила Эмма.
– Что такое тело? – допытывался епископ.
– Жилище души, – просто и четко отзывалась Эмма.
– Что такое год?
– Колесница мира.
– Что такое слово?
– Изменник души.
– Как помещен человек?
– Как свеча на ветру.
«Истинно так, – про себя подумал епископ. – Дунул ветер – и нет жизни». Он неожиданно вспомнил о юноше, с которым обучал Эмму по урокам Алкуина, – младшем брате Ролло Нормандского Атли.
Ведь когда-то Ролло привез рыжую красавицу Птичку тому просто в подарок, как воинский трофей. Ролло уже тогда менялся в лице при одном взгляде на Эмму, но не смел отнять подарок у брата. А Атли был так слаб, так болен… Теперь же его нет на белом свете, и эти двое смогли наконец соединиться. Наверное, они в глубине души испытывают угрызения совести за то, что лишь смерть Атли позволила им быть вместе.
– Вы думаете об Атли, брате Ролло? – посерьезнев, спросила Эмма.
Франкон вздрогнул.
– Ты стала проницательной, Птичка.
Она грустно улыбнулась.
– Не в этом дело. Вы ведь глаз не сводите с места подле меня, где всегда сидел Атли.
И она поведала епископу о последних днях Атли. Он стал христианином и столь же искренним, сколь непримиримым язычником оставался Ролло. Он знал, что скоро умрет, и попросил, чтобы его погребли на горе Мон Томб в обители Архангела Михаила. А перед смертью Атли страстно желал видеть старшего брата, великого Ру, чтобы уговорить его принять веру истинного Бога.
– Им так и не суждено было еще раз встретиться на этом свете, и это очень горько, ибо последняя их встреча произошла во вражде из-за меня. А я так и не осмелилась сказать Атли, что ношу дитя от его брата!
Чем больше говорила Эмма, тем больше мрачнел Франкон. Воистину, будь Атли не таким слабым и женись он на Эмме… Епископ вдруг почувствовал, как чудесное очарование от присутствия рыжей Эммы бесследно, как дым, развеивается. Он вновь стал суровым христианином, главой христиан нормандских земель, ответственным за их судьбу. И эта молодая женщина, что сидит перед ним, хрупкая и на вид беззащитная, все же смогла добиться своего и приручить такого хищника, как Роллон. Что ж, если она добрая христианка, то должна не забывать о своем святом долге и заставить Ролло принять крещение, а с ним – и весь этот край. Ведь была же в землях франков Клотильда Бургундская, приведшая к купели варвара Хлодвига.
– Итак, ты сегодня счастлива, дочь моя? – опустив глаза на зерна четок, спросил Франкон.
Лицо Эммы засияло прямо-таки ослепительным светом счастья. Но Франкону было уже не до земных прелестей своей духовной дочери. Долг должен быть сильнее сиюминутных колебаний уступчивой души.
– Итак? – он строго-вопросительно чуть приподнял подкрашенную бровь.
– О! – она вздохнула так, словно само дыхание приносило ей радость. – О, даже в раю ангелы небесные не ведают такой радости, как у меня сейчас.
Франкон невозмутимо пожевал губами.
– Мне горько осознавать, как мало людей воспринимают земную жизнь лишь как временную суть, как подготовку к истинной жизни в небесном чертоге. И учти, Птичка, что когда настанет твой час вступить в вечность, ты будешь там одна, ибо для человека, которого ты так любишь, доступ туда будет закрыт.
Он увидел, как погасли огоньки в глазах Эммы и ощутил что-то похожее на удовлетворение.
– Так-то, дитя мое. И если ты христианка, если ты желаешь добра своему возлюбленному – ты ни на миг не должна забывать: главный твой долг – спасти душу своего избранника.
Эмма судорожно сглотнула.
– Вы несправедливы ко мне, преподобный отец. Ведь когда-то вы сами уговаривали меня сойтись с Ролло и влиять на него. И – Бог мне свидетель – я хочу добиться того, о чем вы со мной толкуете.
– Хорошо, чтобы в опьянении своей любовью ты не забывала о долге христианки. Роллон, как бы ни был нежен и добр с тобой, все же останется чуждым существом тебе, ибо, пока он поклонник кровавых демонов Одина и Тора, он живет, мыслит и действует иначе, чем любой из христиан. Он – слепой грешник, и Дьявол всегда главенствует в его душе. И всего час назад мы были с тобой свидетелями дьявольских козней во время мессы.
Эмма, которая еще недавно была готова метать громы и молнии на голову Ролло, сейчас вмиг встала на его защиту. Она сбивчиво начала объяснять, что Роллон не так и грешен, как думает преподобный отец, что разве он не порвал с войной, принеся мир в этот край, и разве христиане не благословляют его в своих молитвах за то, что он дал им величайшее благо созидания.
«Блаженны миротворцы», – учит Библия, и разве Ру, оставаясь язычником, не следует этому пути? Он позволяет христианам строить монастыри, он не препятствует, когда его воины принимают крещение, он создает добрые законы. А монастырю Святого Михаила он даже отписал целую пустошь с угодьями и почитает этого архангела так, как может почитать только великого воина – что еще можно ожидать от поклонника войны?
– Я же со своей стороны готова сделать все возможное, чтобы убедить моего мужа принять крещение в купели, но… Вы не должны требовать от меня слишком многого и слишком быстро, ваше преосвященство.
Франкон щелкнул аметистовым зерном четок.
– Главное, чтобы твое желание не ослабело со временем, Птичка.
Эмма вдруг улыбнулась каким-то своим мыслям.
– Знаете, отче, у нас с Ролло уговор – если я рожу ему дочь, он крестится. Если будет сын… что ж, тогда мне придется начать все сначала и вновь уговаривать моего язычника.
– Странное пари ты заключила с Роллоном, – хмуро заметил Франкон. – Подобными вещами не полагается шутить.
– Но ведь слову Ролло можно верить, – мечтательно улыбнулась Эмма. – И все, что нам остается, ваше преосвященство, – так это молить небеса, чтобы дитя у меня под сердцем оказалось маленькой девочкой.
Она вновь была счастлива и безмятежна, но Франкон не мог позволить успокоиться ее душе.
– Ваша языческая свадьба состоялась совсем недавно, Эмма, а ты уже четвертый месяц, как ждешь ребенка. Кто знает, не заподозрят ли что-нибудь норманны Ролло, решив, что дитя зачато не от их правителя? Если же Ролло обратится в истинную веру и ваш союз освятят таинством христианского обряда, то родившийся ребенок будет почитаться самым законным из детей правителя Нормандии, не говоря уже о том, что его признают все франкские государи.
Итак, Эмма, если ты хочешь помочь и себе, и Ру, и своему ребенку, ты должна убедить человека, которого пока без благословения называешь своим мужем, принять истинную веру Спасителя. А теперь иди, и благослови тебя Бог!
Увидев, как его духовная дочь удручена, он, все же смягчившись, добавил:
– А я буду неустанно молиться, чтобы ваше дитя оказалось принцессой Нормандской.

* * *

Франкон хорошо знал нрав своей духовной дочери. Она была легкомысленной, страстной, сентиментальной, упорной, как в ненависти и в любви, но и практичной. Поэтому-то он и старался скорее запугать ее, чем утешить. Ибо на Эмму у него были свои планы, и с ее помощью он надеялся оказывать влияние на Ролло. Но посвятивший себя служению церкви старик еще не мог понять, что чувство, соединившее язычника Ролло и христианку Эмму, по сути, оставалось для них чем-то гораздо более важным, весомым и желанным, нежели все проповеди всего христианского и языческого мира, вместе взятые, и поэтому, как бы ни была решительно настроена Эмма по приходе во дворец, она так и не смогла заговорить с Ролло об обращении в христианскую веру, а занялась приготовлениями к пасхальному пиру, заботами о котором был поглощен весь дворец.
Норманнам было все равно, по какому поводу пировать. Главное, чтобы получилось хорошее вино, было много закуски, женщин и веселых песен, чтоб празднование чем-то напоминало пиры Валгаллы на их северной родине. К тому же новая жена их конунга по поводу окончания поста у христиан велела приготовить столько яств, что даже те, кто считал, что Ролло не должен был жениться на христианке, готовы были поднять в ее честь пенные роги.
Эмма, нарядная и оживленная, сидела за верхним столом подле Ролло, много пела, привлекая к себе всеобщее внимание. Она знала, как она хороша собой, какой дивный у нее голос, она любила, когда ею восхищаются, и не упускала возможности привлечь к себе внимание.
И вместе с тем она, как радушная хозяйка, следила, чтобы на пиру ни в чем не было недостатка, чтобы излишне выпивших гостей вовремя вынимали из-за стола, укладывали на разостланной вдоль стен соломе за рядами колонн, а тех, кому было совсем плохо, выводили в отдельный покой.
Солидный бородатый франк – майордом Гасклен – внимательно следил за распоряжениями, которые делала его госпожа. Он видел, как Эмма, отложив лиру, сделала ему знак рукой, и тотчас по его приказу в залу вошла новая вереница слуг с дымящимися блюдами.
Даже изрядно захмелевшие викинги оживились и жадно втягивали ароматы новых кушаний. Поданы были поросята, зажаренные целиком, начиненные крошевом из кабаньих потрохов и бычьей печени; душистые окорока, копченные на можжевеловых ветках; откормленных гусей подавали со взбитыми сливками; дичь жареная, вареная, печеная, в пряных соусах чередовалась с моллюсками; устрицы с резаным луком следовали за вырезкой из оленины… Вереница блюд казалась нескончаемой. Все это было приправлено свежей зеленью, репой, салатами. Подкатывали все новые бочонки с медовухой, пивом, несли кувшинами густые вина.
– Ты устроила пир, как при дворе Каролингов, – отметил, улыбаясь, Ролло.
Он был доволен умением своей новой жены не только прекрасно петь, но тем, с каким вниманием она отнеслась к его воинам.
– Так будет и при нашем дворе! – гордо вскинула голову Эмма, а сама прикидывала в уме, сможет ли она окончательно переманить из монастыря Святого Мартина у моста поваров и кухарок, которых она наняла на время праздника, и не обидит ли это Франкона, который, будучи гурманом, так долго подбирал их для себя.
Гости Ролло, норманны, их жены, знатные нормандские франки, признавшие власть язычника с Севера, с явным удовольствием поглощали изысканные яства. Слуги тоже не остались внакладе: унося блюда с объедками, начинали доедать их прямо на лестнице.
Внесли специальные пасхальные пироги с творогом и тмином, и франки пьяно объясняли норманнам, какие святые и ангелы изображены на румяных корочках пирогов. Норманны с хрустом откусывали головы ангелам, благодушно кивали, а заодно поднимали полные роги за воскресшего когда-то Христа. Почему бы не выпить за него, если многие из присутствующих были крещены, и хотя крещение не произвело на них особого впечатления и они продолжали приносить жертвы Одину и Тору, однако под такое угощение можно выпить за здравие и невоскресшего Бога.
В дымном свете горящих светильников меж столов сновали юркие фигляры. Плясали, пели, жонглировали зажженными факелами. Поводырь вывел на цепи лохматого медведя. Играя на свирели, стал сам приплясывать перед ним. Мишка, встав на задние лапы, тоже переминался, неуклюже подпрыгивал, поднимал лапу.
Гости довольно хохотали. Некоторые подвыпившие норманны перелезли через стол и, притопывая, плясали рядом с медведем. Ролло, расслабленно развалясь в широком кресле, до слез хохотал, глядя на них. Эмма поверх бокала с улыбкой смотрела на мужа. Сейчас он был похож на мальчишку, когда вот так заходился от смеха, хлопал себя ладонью по согнутому колену.
Властитель Нормандии, голову которого венчал золотой обруч с острым единственным зубцом над бровями!.. В этом венце не было отпечатка роскоши и помпезности корон других франкских правителей, но он так украшал Ролло, когда стягивал его длинные волосы – в этом было какое-то варварское великолепие.
В остальном же правитель норманнов был облачен, как франк: в длинную, ниже колен, тунику из тончайшего темно-синего бархата, голубоватые переливы которой словно подчеркивали под узкими рукавами рельефную мускулатуру сильных рук викинга, ибо Ролло, как ни старалась Эмма приучить этого варвара носить нижнюю рубаху, считал белье ненужной роскошью, годной лишь для неженок и мерзляков.
Зато плащ он носил чисто по-франкски, следуя еще тем, римским традициям, отголоски каких можно было наблюдать на старых фресках – перекинув через плечо тонкую складчатую ткань из серебряной парчи, удерживаемую у плеча тяжелой фибулой с камнем из красной яшмы, а у талии собранную широким поясом из золоченых пластин, украшенных яркими самоцветами.
Ролло предпочитал узкие белые сапоги из мягкой кожи с посеребренными заклепками под коленом. А на груди – там, где христиане обычно носят крест, – на шелковом шнуре висел языческий амулет, молот Тора, при взгляде на который Эмма нахмурилась. Она вдруг вспомнила пренебрежение, с каким Ролло отнесся к ее вере во время праздничной мессы.
– Ты огорчил меня сегодня в церкви, Роллон, – сверкнув глазами, произнесла Эмма. – Ты ведь знаешь, как важно для меня и для всех твоих крещеных людей было присутствие их повелителя на праздничной мессе.
Ролло перестал смеяться. Не глядя на нее, пренебрежительно пожал плечами.
– Не будь такой занудой, рыжая. Я ведь не настаиваю, чтобы ты посещала капища наших богов.
– Но сегодня такой праздник, а ты…
– Я отнюдь не прочь его отметить и выпить с тобой за воскресшего Христа добрую чарку. Но наблюдать за кривляниями скопцов-монахов… Нет уж, я лучше сжую свой ремень!
И улыбнувшись насупленной жене, сказал:
– Не будем ссориться хоть во время пира, моя маленькая фурия.
Эмма нетерпеливо передернула плечами.
– Ладно, но я все равно настою на своем, когда рожу тебе дочь, а ты дал слово, Ру.
Кажется, они опять готовы начать по обыкновению препираться. Так было всегда – словесная перепалка, спор, взрыв эмоций у обоих. Победителем неизменно оставался Ролло, однако эти споры и ссоры сильно возбуждали обоих. Вот и сейчас Ролло сердито рванул к себе серебряную вазу с фруктами, так что яблоки рассыпались по столу. Он схватил одно из подкатившихся, сжал до хруста, что оно треснуло в его могучих лапах.
– Ты сама знаешь, что не имеешь права плодить девчонок, когда я так нуждаюсь в наследнике!
Продолжая исторгать ругательства, он грубо вытер пальцы о скатерть, взял другое яблоко, яростно впился в него. У Эммы горели глаза, сбивалось дыхание. Как же он великолепен, когда так гневается, сколько в его движениях с трудом сдерживаемой силы!
Она смотрела, как переливающаяся тонкая ткань вот-вот лопнет, не выдержав мощи эти мышц, и вдруг Эмме захотелось ущипнуть его, взлохматить его львиную гриву, крепко поцеловать. Она сжала губы и сомкнула руки, боясь проявить свою страсть. Но Ролло уже все понял. Жующие челюсти замедлились, в глазах сверкнула веселая насмешка.
– Думаю, мне неважно, кто у нас будет первым, женщина. Ибо, когда я вижу, как ты хочешь меня – я думаю, что мы наделаем еще немало сыновей, которые смогут постоять за Нормандию и своего отца. И не красней так – ибо я прекрасно знаю, насколько ты можешь быть бесстыжей.
– Несносный Ру! – так и подскочила Эмма, но тут же рассмеялась и, заслышав звуки крока-молла, устремилась в зал.
Плясать этот варварский танец с мечами она обучилась, еще гостя у Ботто Белого в Байе. Мужчины, подняв в руках обнаженные клинки, выстроившись в цепочку и притоптывая, менялись местами, скрещивали их с громким лязгом, как в битве, выкрикивая с какой-то своеобразной варварской мелодичностью:

Лихо мы рубились…
Юн я был в ту пору.
И у Эресунна
Кормил волков голодных…

Хор мужских голосов придавал танцу величавость. Плясавшие менялись местами, поворачивались, кладя свободную от меча руку на плечо соседа, двигались шеренгой. Поднятые мечи в светлом отблеске масляных огней на треногах были очень красивы, и когда мужчины, обойдя зал, занимали вновь место друг против друга и скрещивали мечи, женщины скользнули меж ними, плавно покачиваясь и нежно вторя воинам, склоняясь под скрещенными, ударяющими в такт клинками.
Ролло улыбнулся. Эмма была заводилой в шеренге женщин. Чего еще ожидать от нее! Ей бы только попеть и поплясать, привлечь к себе внимание. Он видел, как она стремительно плыла, делая плавные движения руками, как замирала в стороне за шеренгой мужчин, когда они сходились, ударяя мечами. Она была такая грациозная, легкая, яркая. Беременность еще никак не отразилась на ее внешности, и лишь Ролло знал, что под чеканным поясом со свисающими окованными концами уже проступает живот. Однако, в отличие от большинства женщин, Эмму не тяготило ее положение, она была такой же живой и подвижной, как ранее, чувствовала себя превосходно, ела с завидным аппетитом.
Ролло невольно сравнил ее с одной из сидевших за столом женщин, бледной и изможденной. Ее звали Виберга, бывшая рабыня, которую он освободил, когда узнал, что она беременна от его недавно умершего брата Атли. Ролло взял ее с собой в Руан, поселил во дворце. Эмма заботилась о ней, ибо беременность у Виберги протекала очень мучительно.
Правда, недавно Виберга пожаловалась на Эмму, что та порой отпускает ей пощечины, как будто она все еще рабыня. Но Ролло и не подумал вмешиваться – эти бабы должны разобраться во всем сами. К тому же Виберга быстро успела прославиться своим желчным, дурным нравом.
Ролло увидел, как Эмма, скользнув в танце мимо стола, украдкой показала ему язык. Он засмеялся. Пожалел, что с самого начала не принял участия в пляске, а теперь уже было не принято нарушать строй. Оставалось лишь наблюдать.
Он чуть нахмурился, когда Эмма встала рядом с его ярлом Беренгаром, положив руку ему на плечо. Ролло показалось, что стоит она к нему чересчур близко. Птичка вообще явно симпатизировала этому рослому норманну со светлой гривой и темно-каштановой, заплетенной в косицы бородой.
Он был ее охранником и однажды спас ее, когда прежняя жена Ролло Снэфрид пыталась извести Птичку колдовскими чарами. Теперь Беренгар – крещеный викинг, стал и одним из приближенных Ролло. Конунг всерьез подумывал ввести его в свой совет. Но то, что Эмма всегда так мила и кокетлива с ним, не нравилось Ролло. Хотя эта рыжая не может, чтобы не строить глазки любому сколько-нибудь пригожему парню.
Вот она приветливо улыбается уже Галю, а теперь – Херлаугу. Конечно, все они его преданные люди… И тем не менее Ролло видел, с каким восхищением они пялятся на его рыжеволосую красавицу-жену. Его обуяла такая жгучая ревность, что, когда Эмма, все еще разгоряченная, с блестящими глазами возвратилась к столу, он сам поднялся ей навстречу, подхватил на руки, властно и сильно прижал к груди, так, что она даже взвизгнула и, не говоря ни слова, понес к лестнице, ведущей в верхние покои.
За их спиной раздался взрыв хохота и приветственные крики.
– Как ты можешь так поступать со мной! – вырываясь, возмущалась Эмма, когда он нес ее по сводчатым переходам дворца. – Я не одна из твоих девок, а законная жена. Пусть и языческая. Что подумают о своей повелительнице люди, когда ты ведешь себя, как…
Она не договорила, ибо его жесткие губы властно и нетерпеливо приникли к ее устам. И Эмма умолкла, замерла, как всегда оглушенная и покоренная страстью и силой этого викинга, отозвавшейся в ее теле томительным, нарастающим наслаждением.
Ударом ноги Ролло распахнул створки двери, опустил Эмму на мягкий мех ложа, затем резко выпрямился, отшвырнул со стуком упавший пояс, сбросил плащ, рывком сорвал тунику.
Он тяжело дышал, и, когда Эмма приподнялась, чтобы тоже раздеться, торпливо сняла обруч и вуаль, он нашел ее действия невыносимо медленными. Ролло положил руки ей на плечи, и от легкого движения его рук ткань платья с резким треском разошлась до пояса.
Звук разрываемой ткани поднял волну страсти в теле Эммы, прикосновения сильных шершавых горячих ладоней к коже бросили ее в дрожь. И все же – она уже знала, что нравится мужу такой, какая есть, – она гневно зашептала, вырываясь:
– Мой бархат!.. Ты порвал мое новое великолепное платье – дикарь, изверг… и…
Голос сорвался на горячий шепот. Она сладко застонала, прикрыв глаза, когда Ролло склонился к ее обнаженной груди.
– …Говори… Я внимательно тебя слушаю, – страстно шептал он в перерывах между ласками. – Так, варвар… – он скользнул губами по ее шее.
– Боже, не все ли равно… – пролепетела она глухим голосом, словно издалека, и крепко обняла Ролло.
Все негодование куда-то улетучилось, и она растворилась в его страстных объятиях, моментально став покорной и ласковой.
Эмма так скоро полюбила эти полные страстного бреда ночи. Сейчас уже и не верилось, что когда-то ее пугала близость с мужчиной, и она теряла сознание, едва Ролло касался ее. Теперь Эмма сама летела ему навстречу, шальная и горячая, ослепленная любвью и страстью.
Однако их отношения всегда были противоборством, и даже сейчас, даже отступая, она жаждала подчинения. Лишь чудовищная сила Ролло, его удивительная нежность брали над ней верх, доводили ее до исступления.
Он видел это и наслаждался ее отзывчивостью, восхищался ее готовностью принять все и вся. За свою жизнь он познал немало женщин, влюблялся, желал, получал, но когда эта маленькая прекрасная фурия вдруг становилась столь ласковой и податливой в его руках, он просто терял голову, забывал обо всем, что было у него до нее, упивался ею, любил ее, видел только ее, удивлялся собственной нежности и терпеливости, страстному желанию дать ей изведать еще больше, изумить, завлечь, восхитить…
И он ласкал ее, целовал, испытывал радость ее откровенной восторженности, терял голову от трепетных содроганий и криков, которые потрясали это нежное тело, захваченное порывом страсти, клокотавшей и в нем, даря изумительную по своей силе сладость.
Они так и заснули, прижавшись друг к другу, при свете мерцающих в огромном камине поленьев.

* * *

Настали летние дни, ясные, погожие, с ночными грозами и теплой благодатью днем. На полях ровно всходила пшеница, ожидался небывалый урожай яблок, возросли удои молока. Нормандцы разводили особую черно-пегую породу коров, которая считалась особенно удойной и которую уже даже франки называли нормандской.
В Руане и новых крепостях Нормандии нередко можно было увидеть торговцев, ибо при хорошей погоде и наличии мира, торговля расцветала особенно сильно. По охраняемым нормандскими воинами дорогам гнали сильных местных лошадей, тонкорунных овец, рогатый скот, везли фуры с солью, бочонки с пивом и элем, пергамент, ценные металлы – а таковыми являлись все, тяжело тащились телеги, груженные тканями. Часто можно было видеть вереницы возвращавшихся в Нормандию беженцев, впрягшихся в нехитрые возки со скарбом.
Жители Руана с любопытством наблюдали, как их языческий правитель раскатывал на небольшом судне по реке вместе со своими приближенными и женой.
Многие норманны с интересом следили за отношениями между своим предводителем и его христианской избранницей. И не потому, что норманны редко брали в дом местных женщин, а потому, что мало кто возвышал их до уровня законных жен. Ибо в глазах северян их соотечественницы были более достойными партиями, так как, по языческим представлениям, вели свое происхождение от древних богов. И хотя на такую женщину нельзя было поднять руку или подчинить силой, но и дети от гордых северянок несли в род частичку божественной крови. Ролло же во всеуслышанье объявил, что его законным наследником станет ребенок от рыжей христианки.
Когда Ролло только женился, многие твердили, что эти двое не уживутся долго вместе, ибо слишком различны были их взгляды и верования. Это сделало пару объектом почти болезненного наблюдения как соратников Ролло, так и местных франков.
Ролло и его избранницу обсуждали ежедневно – от усадеб викингов до таверен, где пили грузчики и забежавшие опрокинуть стаканчик рабы. Норманны утверждали, что Ролло долго не вытерпит характер новой жены – уж слишком она была властна, вела себя как свободная скандинавка, хотя почти ежедневно и преклоняла колени в соборах, где чтут безобидного распятого Бога.
Сплетни о размолвках королевской четы ползли по городу. Говорили, что рыжая госпожа настаивает, чего-то добивается, не бросает попыток влиять на правителя. Прежняя жена Ролло никогда так себя не вела. Ролло, компетентно утверждали норманны, скоро прогонит христианку.
Судачили и о высоком родстве Эммы с правителями франков, которые, однако, не спешат открыто признавать ее. Но время шло, отношения между супругами не портились, а чувство, казалось, только укреплялось. Ролло часто уезжал, а когда возвращался, то непременно прежде всего спешил к Эмме. Она восседала подле него, величественная и прекрасная, а когда выезжала в город из дворца, за ее носилками бежал вереницами народ, все громко кричали и прославляли мудрую госпожу.
Эмма была счастлива, получая все эти почести и купаясь в восхищении толпы. Когда она полюбила Ролло, она полюбила его как мужчину, а не правителя, и, добиваясь его, думала о нем скорее как о язычнике, с которым когда-то бродила по лесам Бретани, как о предводителе воинственных норманнов, но не как о правителе, брак с которым вознесет ее так высоко.
По своей натуре она, Птичка, не была честолюбива, но, стремясь к всеобщему вниманию, привыкшая к восхищению толпы, быстро вошла во вкус положения жены правителя, получала большое удовольствие от почестей и роскоши, которой окружил ее Ролло.
У нее были свои необъятные покои, свой паж, свои кровчие, свой сенешаль, был и целый отряд викингов-охранников и, по крайней мере, около тридцати личных слуг и рабов. Свиту новой правительницы составляли специально подобранные женщины, своего рода фрейлины, частью франкские жены, частью – скандинавки.
С дочерьми Севера у Эммы было много хлопот, так как лишь две-три из них были крещеными, за что госпожа их особо отличала, подчеркивая тем самым главенство своей религии, и это задевало молодых язычниц, считавших, что рыжая христианка слишком властна и заносчива, хотя и возвысилась лишь благодаря прихоти их прославившегося соотечественника.
Между тем они отдавали ей должное и дивились ее смелости перед мужем, когда она вдруг дерзко в чем-то противоречила Ролло, смела кого-то протежировать без его дозволения, карать или миловать. Однако эта юная девочка уже хорошо понимала своего мужа, знала, что, добившись любви такого могущественного человека, каким стал Ролло, она и сама приобрела часть этого могущества.
А их ссоры… Боже правый, она сама не понимала, как получается, что, несмотря на всю любовь и нежность, меж ними то и дело происходят перепалки. То Ролло вспылил, когда она в очередной раз заговорила с ним о переходе в христианство, то Эмма открыто выказала пренебрежение к еврейским торговцам, каких он принял при дворе, то отдала все драгоценности бывшей жены Ролло, какие норманн великодушно передал ей, на постройку нового монастыря, а он увидел за этим очередной ее каприз.
Случались меж ними и дикие сцены ревности, когда Ролло требовал, чтобы Эмма прекратила напропалую кокетничать, а она, в свою очередь, требовала, чтобы он немедленно услал из Руанского дворца проживающих там его прежних наложниц с детьми, на что Ролло отвечал, что эти дети – его кровь, и он никогда от них не отречется, а, следовательно, они и их матери будут жить под одной крышей с ним.
Эмма ругалась, бросалась на Ролло с кулаками, потом дулась, запиралась в своих покоях, а Ролло врывался к ней, круша мебель и выбивая двери. А потом оставался у жены на ночь. Ибо, несмотря на все противостояние, эти ссоры только сильнее разогревали их ночи, возбуждали страсть, ибо и Ролло, и Эмме по натуре необходима была борьба, чтобы полнее ощущать жизнь.

* * *

В середине июня подруга Эммы Сезинанда родила своего второго сына, нареченного Осмундом. Беренгар по этому поводу закатил пир, а Эмма досаждала Ролло, говоря, что добрые христиане Бран-Беренгар и Сезинанда заслужили эту милость небес, и если Ролло хочет наследника мужского пола, ему также надо заручиться поддержкой Христа и креститься.
Это была очередная попытка Эммы уговорить Ролло прийти к вере, но и она закончилась неудачей. И если Ролло не обращал внимание на возводимые церковью за его собственные деньги новые храмы и спокойно относился к процессиям с мощами, то он не особенно поклонялся и своим богам. Его вера зиждилась не на вере в потустороннее, а на непоколебимой уверенности в себе, своей силе и мощи своего войска.
Порой, когда к Эмме в покои приходил епископ Франкон, и Ролло присоединялся к ним, они засиживались за изысканной трапезой с множеством изощренных блюд, какие Эмме готовили переманенные-таки ею из монастыря Святого Мартина повара. Тихо потрескивали свечи, их аромат смешивался со свежими запахами лугов после короткого дождя, вливавшимися в открытые окна.
Вышколенные Эммой слуги беспрерывно меняли блюда на столе. Эмма гордо восседала рядом с мужем и молча слушала словесные баталии Франкона и Ролло. Епископ убеждал язычника, что негоже такому могущественному правителю оставаться идолопоклонником, когда главная его задача – укреплять положение государства. А этой цели можно было бы достичь быстрее, если уравняться с соседями прежде всего верой, поклоняться единому истинному Богу. Тогда все правители будут видеть в нем ровню.
– Они и так не слепы. Во мне есть сила, с которой стоит считаться, – ковыряя ногтем в зубах, лениво перечил епископу объевшийся Ролло. – Послы из Англии привозят мне послания от своего короля, граф Фландрский Бодуэн со свитой приезжает ко мне, дабы подписать перемирие, а люди из Кордовы, которые поклоняются Магомету…
– Молчи, молчи! – взмахивал руками и начинал неистово класть кресты Франкон. – Во имя Отца, Сына и Святого Духа!.. Мне горько сознавать, Роллон, что ты скорее объединишься с еретиками-мусульманами, нежели со своими соседями франками. А твой казначей – вообще иудей, а…
– А мой советник по составлению новых нормандских законов – именно ты, христианский поп. Как видишь, я не брезгую общением ни с одним из представителей разных религий, и это только приносит пользу, ибо каждый из вас силен в чем-то одном, я же использую каждого по назначению.
У мусульман я закупаю оружие и лошадей, у христиан-фризов – ткани, ромейские мастера строят мой город, а мои соотечественники несут военную службу. Так что я всем доволен и мне незачем о чем-то молить вашего Христа. Пусть он мне только не мешает, а с остальным я управлюсь сам.
Эмма молчала, переводя взгляд с одного на другого. Ролло, уставший за день, расслабленный едой и вином, порой глядел на нее и мягко улыбался.
Франкон изысканно объедал каплунью ножку. Ценнейшие перстни поблескивали на его холеных пальцах. Церковные богатства нормандского примаса весьма возросли при власти Ролло, и Франкон чувствовал бы себя вполне счастливым, если бы этот варвар не начал вновь готовиться к походам, к которым обязывала его воинственная религия северян. Епископ опять заговорил, что Ролло берет на себя страшный грех, разжигая войну с христианами.
Ролло небрежно отмахивался. Почему он должен думать о мире, когда сами франки воюют между собой? В то время, пока норманны ограничиваются лишь краткими набегами, разбой в землях Карла Простоватого является отнюдь не проявлением миролюбия христиан.
Епископ не находился, что ответить. В Руане знали, что на Луаре Эбль Пуатье ведет нескончаемые войны с Адемаром, графом Ангулемским; Фульк Анжуйский, по прозвищу Рыжий, враждует с Тибо Турским; могущественный Герберт Вермандуа пошел войной на Бодуэна Фландрского; ухудшаются отношения между дядьями Эммы герцогом Робертом Нейстрийским и королем Карлом Простоватым. И хотя видимость мира сохраняется, всем известно о бесконечных набегах их вассалов на пограничные владенья.
Да, франки воюют, ослабляют себя междуусобицами, в то время как власть Ролло крепнет. И он не скрывает, что ждет своего часа, когда пойдет большим походом на франков, ибо хочет стать королем всех этих земель.
– Ты очень честолюбивый человек, Роллон.
Северянин дерзко улыбался, но серые глаза цвета моря его северной родины оставались серьезными.
– Только честолюбивые люди получают то, что хотят.
– Никто не в силах достичь невозможного, – покорно и неопределенно отвечал епископ.
Франкон бросал украдкой взгляд на гордое лицо и мощный торс Ролло. Порой и Франкону казалось, что этому варвару под силу совершить невозможное. В нем жил дух Атиллы и Теодориха, а Франкон читал, сколь многого они достигли и какую память оставили в веках. И он, Франкон, считал, что должен сделать все возможное, чтобы остановить Ролло, не допустить нового нашествия. И в этом рассчитывал на благоразумие Эммы.
А она сидела между ними, нарядная и красивая. Франкон видел, как сияют глаза Ролло, когда тот обращает взор на жену. Она очень изменилась, повзрослела за последнее время. Сейчас, когда волосы ее были высоко зачесаны и уложены короной, удерживаемые узким обручем с невысокими зубчиками, она выглядела, как настоящая королева.
Поклонник всего прекрасного, епископ не мог не воздать ей должное и отмечал у этой девочки врожденный вкус, умение выбирать одежду и украшения. Сейчас на ней было широкое одеяние цвета топленого молока с вышитыми по подолу и на рукавах узорами в виде дубовых листьев, фактурой напоминающие тонкую резьбу по дереву. Длинные ажурные серьги изящно покачивались при повороте головы, отбрасывая легкие лучики на щеки и длинную шею молодой женщины.
Она выглядела прекрасной и цветущей, беременность отнюдь не портила ее, а уже выступавший под складками платья живот только умилял и придавал ее девичьему облику нечто трогательное. И тем не менее она умела добиваться того, к чему стремилась, а Франкон старательно внушал ей мысль, что от того, будет ли крещен правитель Нормандии или нет, зависит и мир во Франкии, и благополучие ее ребенка, и собственная жизнь Эммы.
Стукнула дверь, вошел стражник, сообщил Ролло, что прибыл его посланник. Ролло поднялся, вмиг превратившись из расслабленного, лениво-сытого зверя в напряженного, сосредоточенного охотой жадного хищника.
Ролло вышел, даже не попрощавшись. Эмма с тревогой поглядела ему вслед. Она уже знала, что следует за такими поздними визитами и такими новостями. Ролло теперь или придет к ней поздно ночью, либо может не прийти совсем, и она лишь услышит дробный топот копыт под окнами. Она уже привыкла к его отлучкам.
Эмма любила Ролло как мужчину и мужа, но испытывала и огромное уважение к его мудрости и силе правителя. Во власти он был упрям, безжалостен, неуступчив, решителен и настойчив. Он был милостив к тем, кого признал и возвысил, но его гнев заставлял трепетать любого, кто выходил из повиновения: будь то франк-перебежчик, или же соплеменник Ролло, или хозяин земель Нормандии, не спешивший открыто признавать его власть.
Казни не были редкостью в Руане, а Ролло порой приходил к Эмме в опочивальню весь пропахший запахом пыточной, и она брыкалась и ругалась, не желая принимать его. Порой, когда он устало засыпал, едва его голова касалась подушки, Эмма разглядывала мужа. Во сне черты его разглаживались, становились безмятежными, спокойными. Наверное, такое лицо у него было в детстве, и тогда Эмма испытывала к нему прилив почти материнской нежности. Порой он хмурился во сне, и лицо его обезображивалось жестоким, почти звериным оскалом.
– Жги! – громко приказывал он кому-то, и Эмма вздрагивала, отшатывалась.
На память приходила их первая встреча, когда они испытывали друг к другу жгучую ненависть. В эти минуты Эмма думала о том, как могло так случиться, что она – его жертва, его враг, вдруг стала женой этого варвара, носила его ребенка и смогла полюбить так, что он стал частью ее души, ее сердца. И тогда она ласково проводила рукой по его лицу, словно стирая оскал зла, а Ролло словно успокаивался, вновь становился мягким, любящим.
– Эмма… – страстно шептал он во сне, и властным, бессознательным жестом притягивал ее к себе. Она замирала в его сильных руках, закрывала глаза и молила Бога и всех святых, чтобы они не оставили ее своей милостью, позволили и дольше оставаться с Ролло, и тогда она будет считать себя счастливейшей из смертных.
Эмма улыбнулась своим мыслям, глядя на мерцающий огонек свечи. Она словно забыла о присутствии в покое епископа. Франкон понял это, не стал мешать ее мыслям. Он специально остался с Эммой допоздна, ибо хотел поговорить, потому что уже давно понял, что хоть Эмма и регулярно исповедывается и причащается ему, но на особую искренность ее можно вызвать лишь в задушевной беседе.
Поэтому епископ молча встал, прошелся по покою, оглядывая его строгим взглядом ценителя красоты и изящества. Эта девушка, безусловно, выбрала самые удобные флигели старого Руанского дворца. Окна ее покоев выходили в тихий садик клуатра, где цвели примулы и ноготки и слышалось тихое журчание недавно починенного фонтана. Окна были двойными, образовывавшими полукруглые ниши, разделенные, по романской традиции, посредине резной колонной. Над головой выгнутые арки складывались веерным сводом, а сочленения их были украшены ярким орнаментом.
Дощатые полы покоев были тщательно выскоблены, бронзовые светильники умело расставлены, возле резных кресел лежали меховые коврики. Вся мебель была украшена резьбой, будто оплетена тонким кружевом. Дверь – бронзовая, с барельефом в нише на возвышении.
За дверью – покои для свиты Эммы, где всегда наготове ожидает прислуга, пажи, охранники. Все продумано, как у истинной королевы, какой ее сделал Ролло. А она за это обустроила ему дом, ибо вряд ли прежняя жена Ролло могла бы окружить мужа таким комфортом и уютом.
Взгляд Франкона остановился на нише в углу, где возвышался аналой из дорогих пород черного дерева, называемого эбеновым, над которым висело старинное распятье из потемневшего серебра.
И одновременно с этим непременным атрибутом покоев христианки внимание епископа привлекли богатые языческие ковры, какими Эмма увесила стены своих апартаментов. Длинные, с цветной каймой, они украшали белые стены, и сейчас, при свете множества свечей, казалось, что фигуры воинов на них словно бы двигались. Воины были с выступающими бородами, круглыми щитами, ехали верхом и шли куда-то рядами – типичные викинги, а меж ними яркими красками выделялись языческие боги – крылатые девы-валькирии с мечами, Тор, вкладывающий руку в пасть волка, вороны Одина и, наконец, сам одноглазый владыка скандинавского Асгарда на восьминогом коне.
Франкону стало не по себе от того, что жилище его духовной дочери украшают эти изображения Одина. Он вновь вернулся к столу. Его длинная лиловая сутана изящно шелестела по полу, а верхняя, более короткая, ниспадала изящными фалдами, придавая тучной коротенькой фигуре епископа известное достоинство.
– Итак, дитя мое, как ты относишься к завоевательским планам своего языческого супруга?
Эмма коротко вздохнула, отрываясь от своих мыслей. Глядя на епископа, пожала плечами.
– Думаю, ваше святейшество, ваш вопрос чисто риторический. Я сама была когда-то жертвой такого набега и не могу вспоминать о нем без содрогания. Однако вы понимаете, что Ролло вряд ли прислушается к моим словам, даже если я брошусь ему в ноги и начну молить, чтобы он остановился на достигнутом и повесил на стену меч.
Франкону почему-то слабо представлялось, как эта строптивая красавица будет валяться в ногах Ролло.
– Дитя мое, ты не должна воспринимать все, что я тебе говорю, как глас трубы, зовущей к бою. Ты прекрасно понимаешь, чего я от тебя жду, ибо ты отличаешься от тех молодых послушников, которые все воспринимают буквально, и едва не заходятся плачем, когда в качестве епитимии за ослушание я назначаю им спеть в часовне Псалтырь.
В Псалтыре, как известно, сто пятьдесят псалмов, и если петь их не переставая, то это «пение» может продлиться около пяти лет. И тогда мне приходится пояснять, что грех, за который он понес наказание, будет на нем до тех пор, пока рано или поздно все сто пятьдесят псалмов не будут пропеты до конца.
Так и ты, Птичка, которую Роллон возвысил до уровня своей королевы, не можешь противостоять мужу открыто. Однако не забывай, девочка, что умная жена всегда найдет способ влиять на мужа, разыщет тропинку к сердцу избранника и добьется своего. И не в Совете воинов, где ее слабый голос никто не услышит, а там…
И Франкон указал перстом в сторону дубовой лестницы, ведущей наверх, в опочивальню.
Эмма смущенно опустила ресницы, поджала губы, скрывая невольную улыбку. Что мог знать о любви этот толстый одинокий старик, посвятивший себя церкви и религии?! Но она продолжала слушать его не перебивая.
Франкон порой раздражал ее, она чувствовала его корыстность и беспринципность, но понимала, что, пока он нуждается в ней, он останется ее верным союзником. И она слушала рассуждения епископа, ибо за ним стояли житейский опыт и мудрость старости. Даже то, что этот епископ сумел сохранить свое влияние и при владычестве язычников, сколотить себе огромное состояние и – что почти невероятно, не будь он столь хитрым – заставить Ролло прислушиваться к слову, произнесенному пастырем чуждой религии, – все это свидетельствовало, что этот гурман, философ и циник – непростой человек.
– Я смирился с вашим языческим браком, – монотонным спокойным голосом продолжал Франкон, искоса поглядывая на тканое изображение Одина на ковре, – ибо ты умеешь многого добиваться, Птичка. Ты сбросила со своего пути Снэфрид, ты женила на себе Ролло, ты поднялась от положения рабыни до законной правительницы. Теперь же, чтобы как-то оправдать греховность вашего союза, ты должна влиять на супруга, дабы он думал о мире и союзе с франками, а не о новом походе.
– Кажется, вы несколько преувеличиваете мои силы, преподобный отче. А что касается набегов Ролло на христиан… Безусловно, я сделаю все, что в моих скромных силах, однако учтут ли это правители франков, которые и по сей день стыдятся открыто объявить меня своей родственницей?
Они опасаются Ролло, шлют к нему послов для переговоров, но при этом упрямо молчат обо мне. А ведь я прихожусь родной племянницей как королю Карлу, так и Роберту Парижскому. И неужели мои родные дядюшки не понимают, что своим пренебрежением ко мне они отнюдь не делают из Эммы Робертин свою союзницу?!
Последнюю фразу Эмма произнесла с нескрываемым раздражением.
Ветер шелестел листьями в саду, теплыми порывами врывался в окна, колебля яркие язычки на высоких свечах.
По надменному лицу жены покорителя Нормандии пробегали тени, но Франкон любовался редкостной красотой этой молодой королевы, а блеск глаз, выдававший оромную внутреннюю силу хрупкой Птички, и глубина разума в темных очах вызывали его искреннее восхищение.
Птичка из Байе… Франкон вспомнил недавнюю сцену, свидетелем которой он очутился. Он видел, как она лично избивала древком схваченного со стены дротика майордома Руанского дворца за то, что тот не слишком ретиво исполнял ее приказы да еще ссылался на первую жену Ролло. Вспомнил епископ, как она дулась и капризничала за то, что Ролло обрубил веревки на качелях в саду, посчитав, что, несмотря на его приказ, жена слишком сильно раскачивается, а это чревато как для нее, так и для их наследника.
Эмма могла лишь с одним охранником выйти на рынок, лично все перепробовать и долго торговаться о цене. Могла собственноручно таскать за косы придворных дам, если считала их отношение недостаточно почтительным для себя.
В ней самой, по мысли Франкона, было слишком много варварского, дикого, она действительно была под стать язычнику Ролло. Но когда она вот так разговаривала, он с невольным удовлетворением отмечал, что эта девочка растет прямо на глазах. И епископ понял: чтобы удержать ее доверие, необходимо говорить с ней уже не как наставник поучает неразумное дитя, а как с мудрой правительницей.
Франкон машинально перебирал четки. Подошел к большому камину с выступающим вперед вытяжным колпаком, поддерживаемым по бокам искусно высеченными из камня огромными грифонами. Огонь был небольшим – не для тепла, а для освещения и аромата, душистое яблоневое дерево, сгорая, оставляло чудный запах. Перед ним стояла покрытая шкурой оленя кровать – низенькая, без спинки, по восточным обычаям. Франкон не спеша опустился на нее, сел спиной к огню. Лицо его осталось в тени.
– Не все так просто, дитя мое. При христианских дворах много говорят о тебе, удивляются тебе. Но учти, ты заняла место, какое Карл Простоватый прочил для своей дочери Гизеллы. Уже одно это что-то значит. Ты же, хоть и его племянница, но все же дочь короля Эда, а меж Робертинами и Каролингами всегда было скрытое, но сильное противостояние.
Однако, невзирая на это, они все готовы были бы признать тебя, если бы вы с Ролло законно обвенчались в церкви. Так же ваш брак считается недействительным, и для них ты остаешься не более, чем первой наложницей.
Эмма нетерпеливо и раздраженно передернула плечами.
– Ролло пойдет на это, когда родится наша дочь…
– А если будет сын?
Эмма тряхнула головой. От качнувшихся серег на стены брызнули яркие искры.
– Будет девчонка. По всем приметам. Даже повитухи сказали мне это.
– На них влияет твое желание и убежденность. Как и на Роллона. Известно, что он уже готовит закон, по которому наследные права в его семье будут передаваться и по женской линии.
Эмма весело хихикнула, на щеках заиграли шаловливые ямочки. Франкон, скрывая нетерпение, отсчитал несколько зерен на четках.
– Человеку свойственно предполагать, но располагает только Господь. Однако кто бы ни родился у вас с Роллоном, он должен быть окрещен по христианским обычаям. Хочет этого твой муж или нет!
– Я надеюсь, что так и будет, – неуверенно начала Эмма, но умолкла. Ролло не раз повторял ей, что если у него родится сын, он станет воином Одина.
– Вот, что нам надо обсудить, дитя мое. Когда подоспеет твое время, Роллон не должен знать об этом. Об этом первым должен узнать я. И тогда мы сделаем все, чтобы ребенок был окрещен. Роллону придется признать это уже как свершившийся факт.
– Но, преподобный отче…
Она была растерянна, взволнованна. Сидела, положив тонкую ладонь на свой округлившийся живот.
– Это может разгневать Ролло. Он не признает Христа. Даже его дети от наложниц не крещены и носят языческие северные имена.
– Тем больший вес будет иметь твой ребенок, Эмма. А гнев Ролло… Люди боятся его, но не ты. И неужели тебя менее страшит возможность погубить душу вашего малыша, отдав его демонам из Асгарда? – И епископ кивнул в сторону Одина на ковре.
Эмма проследила за его жестом, но Франкон не дал ей опомниться и что-либо признести.
– И тогда если Нормандия будет иметь наследника-христианина, ты сразу вырастешь в глазах своих соплеменников. Они признают тебя, и, кто знает, не предотвратит ли это приближение новой войны меж франками и норманнами. Ведь у Роллона не будет нужды в союзе с норманнами на Луаре, среди которых находятся и твои враги – Рагнар и Снэфрид Лебяжьебелая.
Эмма вздрогнула. Даже сама мысль, что Ролло вновь встретится с прежней женой, приводила ее в неописуемый ужас. Снэфрид была колдуньей, и никто не знал, насколько могут быть сильны ее колдовские чары. К тому же Эмма все еще ревновала к ней Ролло. Поэтому она мгновенно согласилась с доводами епископа, и когда Франкон снял со стены распятье, она поклялась: да, она сделает все, что от нее потребуется, чтобы ее дитя было крещено в купели, она скроет от Ролло срок родов, она сразу же пошлет за Франконом, когда ощутит, что ее время пришло.
Поздно ночью, когда стало известно, что Ролло уехал, Эмма долго не могла уснуть в одинокой широкой постели. Думала о своей предшественнице. Настолько ли сильна их с Ролло любовь? Смогла бы Эмма стать его женой, если бы Снэфрид не была бесплодна?
Сам Ролло почти никогда не упоминал о Лебяжьебелой. Но Эмма помнила его реакцию, когда он услышал, что Снэфрид отбыла в неизвестном направлении. Они с Ролло тогда уже жили как супруги в монастыре на горе Мон Томб, когда к ним из усадьбы, где оставалась Снэфрид, приехал скальд Бьерн Серебряный Плащ. Он и принес весть об отбытии Снэфрид и рассказал, что бывшая жена взяла с собой лишь свое оружие и одну из лошадей. И хоть тогда Ролло коротко ответил, что не стоит волноваться о Снэфрид, ибо она всегда знает, что делает, и вполне может постоять за себя, Эмма уловила заметное уважение в его интонации.
После до них доходили вести о Лебяжьебелой. Она объявилась среди разграбленного Тура вместе со своим любовником Рагнаром Датчанином. Рассказывали, что эта женщина гарцевала на коне среди руин города, и драгоценностей на ней было больше, чем на женщинах Каролингов.
– Я всегда знал, что Снэфрид не пропадет, – заявил тогда Ролло, а Эмма опять услышала восхищенное уважение в его голосе.
Да, Снэфрид Лебяжьебелая была бесплодной, стареющей женщиной, выглядевшей совсем неприглядной старухой на фоне хрупкой яркой молодости Эммы, но это была соперница. Она тревожила Эмму куда больше живущих здесь же во дворце прежних наложниц Ролло, от которых у него были дети. С этими Птичка могла справиться сама, хотя, надо признать, докучали они ей неимоверно.
Еще будучи невестой брата Ролло, она часто встречала их во дворце. Красавица-брюнетка аббатиса, от которой Ролло прижил двух сыновей, к ней – дочь знатного нормандского франка с древним именем Маркотруда, родившая ему дочь, столь сильно похожую на Ролло, что при встрече с девочкой люди сначала невольно останавливались, а затем начинали улыбаться. Была еще рабыня-саксонка, которой Ролло дал вольную после того, как она родила ему девочек-двойняшек, ведь у язычников появление в роду двойни считалось особым благоволением небес.
При Снэфрид они держались несколько незаметно, опасаясь ее чар и колдовства. Когда же во дворце появилась рыжая Эмма, они вмиг объединились против нее. Не желали повиноваться, дерзили. Загораживая ей дорогу, аббатиса резко высказывала:
– Ролло все равно вернется ко мне, когда ты родишь ему девчонку. Он всегда возвращался ко мне при Снэфрид, ибо я рожаю ему сыновей. Моему старшему уже девять, второй мой сын умер, а младшему – всего четыре. Пораскинь-ка мозгами, рыжая, и ты придешь к выводу, что я еще рожу Ролло немало крепких и здоровых парней.
Саксонка-рабыня была поскромней, однако она так нежно льнула к Ролло, глядела на него с таким обожанием, а он был с ней так снисходителен и мягок, что Эмму это просто выводило из себя.
Но хуже всех была соотечественница Эммы Маркотруда. Ее отец занимал высокий пост при Ролло, следил за состоянием Руана – от подметания и очистки территорий до возведения новых зданий – и это давало основания его дочери чувствовать себя на особом положении.
– Я ничем не хуже тебя, – говорила Маркотруда Эмме. – По знатности мы равны, а в красоте я не уступлю никому. И раз вы не венчаны с Ролло, никто не заставит меня почитать тебя, как законную королеву.
Эмма никогда не рассказывала Ролло об этих стычках, предпочитая справляться своими силами. Саксонку она откровенно припугнула кинжалом; аббатису велела попросту выпороть, а Маркотруда… Эмма знала, что эта златовласая красавица нравится викингу Херлаугу и что он даже не прочь на ней жениться. Маркотруда вроде и поощряла эти ухаживания молодого норманна, но когда Ролло вызвал ее к себе и поговорил об ее браке с Херлаугом, наотрез отказалась.
Ролло не стал настаивать, и это разъярило Эмму. Но сейчас, уже засыпая, Эмма вдруг вспомнила, что забыла велеть выпустить Маркотруду из ублиета, куда ее посадили по приказу Эммы день назад. Хотела было встать, отдать распоряжение, но глаза уже слипались, и она передумала. Ничего, этой заносчивой шлюхе только на пользу, если она еще одну ночь проведет в грязи среди крыс.

* * *

По утрам Эмма, сладко потягиваясь, ударяла молоточком в серебряный диск, висевший на стене в изголовье ее кровати. По этому призыву госпожи немедленно являлись придворные дамы и служанки, рабы вносили обитую медью лохань с теплой водой. Нежась в приправленной душистыми луговыми травами лохани, Эмма выслушивала последние городские сплетни, дворцовые слухи, узнавала новости.
Ролло еще не вернулся, сварливая Виберга не встает из-за плохого самочувствия, в дальнем флигеле опять видели призрак, и служанки отказываются туда заходить. Эмма вздыхала. Ей давно следовало заняться ремонтом дальних построек, и тогда будет меньше нежилых помещений, где дворне мерещатся призраки.
Являлась Сезинанда, еще больше располневшая, но румяная и живая, очаровательная. С ней Эмма болтала, спрашивала о здоровье детей, делились маленькими тайнами.
Служанки тем временем заплетали ей волосы. Став женой Ролло, Эмма уже не могла ходить с распущенной по плечам гривой, но и надеть скандинавский платок ее никто не мог заставить. Поэтому она придумывала каждый раз нечто новенькое – зачесывала волосы наверх и завязывала в узел, опустив на спину длинный хвост (этой прическе она научилась в Байе, где обычаи северян были сильней, чем где бы то ни было); могла просто заплести косу или две, перебросить их на грудь или уложить короной на голове, собрать в узел на затылке или двумя заплетенными сложными петлями собрать за ушами.
В это утро она велела заплести волосы в косы от висков, а сзади, на уровне лопаток, сплести в одну. Косы украсили кораллами. Их цвет не шел рыжим волосам Эммы, однако женщинам в положении полагалось носить коралл, так как он обладал свойством облегчать беременность. Хотя Эмма и так переносила свое положение на редкость легко, беременность даже красила ее, придавая ее облику женственную округлость и удовлетворенность.
– Клянусь былой невинностью, у тебя непременно будет дочь, – уверенно говорила Сезинанда с высоты своего двойного материнства. – Я вон на последних месяцах вся пятнами пошла, а ворчунья Виберга совсем измаялась изжогой. Вот у нее непременно будет сын. Эти будущие воины нещадно грызут нас изнутри.
Эмма мечтательно улыбалась. Она почти машинально оправляла складки широкого платья из зеленого сукна, думала о чем-то своем, почти не глядя в зеркало, и была так хороша, что в прищуренных глазах Сезинанды невольно появлялась зависть.
Принесли завтрак – ломти белого хлеба, масло, мед, молоко. По одному начали впускать ожидавших у дверей торговцев. Эмма ела и одновременно разглядывала предлагаемый товар – ткани, перчатки, броши, амулеты, пряжки для сандалий и поясов. Она все еще не могла пресытиться выбором товаров и возможностью покупать не торгуясь.
Одна из брошей – извивающийся дракон из перегородчатой эмали с бирюзой – вызвала у нее особое восхищение, и она тут же скрепила ею складки одежды на плече. На лавке у стены наигрывал на лире мальчик-паж Риульф. Он был сиротой, отпрыском знатной норманнской семьи, и Эмма искренне привязалась к нему. Риульф был очень красив, просто-таки золотоволосый купидон, словно сошедший с мозаичного панно, и к тому же обладал прекрасным голосом и слухом. Когда он начинал напевать, Эмма порой отворачивалась от торговцев и пела вместе с ним.
Справилась еще раз о муже. Нет, он еще не вернулся. Эмма вздыхала, ополаскивая пальцы в чаше с водой и в окружении свиты отправлялась осматривать хозяйство.
Эти ежедневные обходы Эмма ввела в обязанность и осуществляла их лично. Заглянула в коровник, в новую сыроварню, отведала свежего творожного сыра. Прошла по ткацким, прядильням, заглянула в кухню. Ее неуемная энергия не давала ей бездельничать. Кликнув майордома и свою свиту, начала обход дворца: посещала сводчатые анфилады из красного кирпича, внутренние дворики с увитыми ползучими растениями колоннами, деревянные флигели, где жили со своими семьями дружинники Ролло.
Эмма заходила в каждое помещение, разговаривала с людьми – на романском, норвежском, латыни, – ей нравилось узнавать новое о людях. За узкой залой следовали ряды кладовых, небольших часовен, превращенных в каморки для прислуги, потом – открытая галерея, опять зал, огромный, непонятно для чего предназначавшийся еще при императорах Каролингах.
Часто в помещениях, куда заглядывала Эмма, толпились рабочие: красили, чистили, стучали молотками. Все то время, как Эмма живет в Руане, она следила за перестройкой дворца. Некоторые его покои были в неплохом состоянии – мозаичные полы, дубовые галереи, винтовые лестницы, опоясывавшие мощные колонны. Но некоторые помещения совсем никуда не годились – краска на оштукатуренных стенах шелушилась, толстые колонны-подпорки были покрыты пятнами от сырости и плесени, в некоторых арочных сводах от протечек отвалился гипс, обнажив войлок и дранку. Эмма оглядывала все взглядом полководца, изучающего предстоящее поле боя. Ее распоряжения были сродни приказам – ясные, четкие, продуманные. Возражений она не принимала.
Майордом, узнавший на собственной персоне, каковы коготки у этой малышки, угодливо склонялся перед ней, представлял мастеров, нанятых для ремонта, – плиточников, мастеров по росписи стен, резчиков по кости и дереву, стеклодувов. Эмма разговаривала с каждым из них.
Кузнец, принесший образцы дверных украшений был одарен особым вниманием. Его звали Аврик, и когда-то он был монахом в Гиларии-в-лесу, где выросла и Эмма. В Руане он стал помощником у кузнеца Одо, а когда старик умер, не выдержав наказания, которому его подвергли, заподозрив в пособничестве побега Эммы, Аврику досталась и его кузня, и хозяйство, и молоденькая беременная жена.
Теперь же, когда Эмма стала женой правителя, она особо покровительствовала Аврику. Оказывать благодеяние – одно из преимуществ власти, какую она теперь имела, и Эмма не могла отказать себе в этом удовольствии.
Послеобеденные часы Эмма посвящала вышиванию. Много шила для ребенка – чепчики, свивальники, пеленки. Она думала о нем, еще не родившемся, с нежностью и волнением. Ребенок шевелился в ней, рос, и это наполняло будущую мать радостью и страхом.
Эмма знала, что роды – это испытание, которое уносит немало женских жизней. А ей еще предстояло таить свои роды от Ролло, от ее Ролло, который так ждет это дитя.
– Твое тело, в котором зреет мой наследник, стало мне еще более дорогим, – говорил он, целуя ее.
На ее коленях лежало крошечное платьице, и Эмма, вышивая по его подолу кайму из маленьких цветов и зверей, мысленно думала о том, как много детей рождается и умирает в этом мире. Почти каждая женщина обязательно теряла кого-то из своих детей, и эта мысль была для Эммы невыносима.
Она привыкла казаться беспечной, вызывать восхищение и зависть, но сейчас, когда она думала о жизни, что теплится в ней, она ощущала себя слабой и ранимой. Это дитя будет для нее всем, это ребенок Ролло, ребенок, благодаря которому она и стала тем, кем была сейчас, и получила любовь того, о ком и не смела мечтать.
Игравший на лире Риульф вдруг прекратил свою игру, насторожился. Девушки, сидевшие за ткацкими станками, тоже замерли. Откуда-то долетал шум, хлопанье дверей, звуки рогов.
Эмма вмиг оживилась. Вернулся Ролло. Только его появление, подобно урагану, могло привести в волнение сонный дворец.
Когда Эмма увидела Ролло, она сразу поняла, что он не в духе. Он стремительно шел через зал в окружении своих норманнских ярлов, мрачный, хмурый, рука на эфесе меча. Резко приказал подать еды и оставить его в покое. Они расположились за стоявшим на возвышении столом в торце залы, поставили в нескольких шагах охранников, чтобы им никто не мешал. Испуганные слуги торопливо подносили блюда и спешили ретироваться.
Эмма присела в стороне у погасшего камина. Зал был огромен, разделен на отсеки рядами высоких колонн. Здесь проходили пиры, застолья и советы. Было полутемно, так как свет проникал сюда лишь через небольшие окна в торцах помещения, и поэтому возле стола зажгли еще несколько светильников на треногах.
В их красноватых отблесках сидевшие за столом норманны представляли живописное и грозное зрелище. Они о чем-то негромко говорили, поглощая пищу, лица их были угрюмы. Один раз Эмма уловила имя Херлауга. Это был один из ярлов Ролло, молодой и способный воин, которого Ролло особо отличал. Эмма тоже симпатизировала ему, хотя и знала, что тот относится к ней холодно, даже сухо. Херлауг очень любил брата Ролло Атли и считал, что Эмма предала его, не ответив на его чувство, предпочтя ему своего пленителя Ролло.
Эмма окинула взглядом сотрапезников Ролло. Это были его ближайшие сподвижники, вожди, которых он особо отличал. Так же к ним должна была относиться и Эмма, однако ее отношения с каждым их них складывались по-разному.
Рыжий весельчак и балагур Галь нравился Эмме, он был добродушен и искренне радовался, что у Ролло теперь есть жена, хоть и христианка, но хороших кровей, способная дать ему потомство. Другое дело – Лодин Волчий Оскал. Высокий, худой, с узким смуглым лицом, орлиным носом, жесткими холодными глазами, хмуро глядевшими из-под седеющих бровей. У него были обломаны верхние зубы, и когда он улыбался, обнажая желтые клыки, это была типично волчья морда, лобастая, серая, сужающаяся к подбородку.
Люди боялись Лодина, а Ролло очень уважал и прислушивался, говорил, что никто так не разбирается в искусстве боя, как этот клыкастый хищник. Эмма же сторонилась его, ибо при одном взгляде на ярла в ее памяти всплывали все ужасы набега. Этот человек словно олицетворял собой войну.
Был еще Оттар – самый живописный из собрания за столом, абсолютно лысый, с красным одутловатым лицом и вислыми, едва не до груди усами. Его гигантские бицепсы на обнаженных до плеч руках так вздувались, словно желали разорвать обшитые бляхами наручи и надлоктевые браслеты. Говорили, что в бою на Оттара нисходит священный пыл, что он выходит из себя, на губах его появляется пена, он грызет свой щит, и в горячке сечи может убить и покалечить неимоверное количество врагов.
Что касается врагов – может, но Эмму всегда удивляло отношение этого грубияна-вояки к музыке. Когда она пела, он сидел словно завороженный, а порой даже не мог сдержать слез. Одно это уже располагало к страшному берсерку, ибо Эмме необходимо было, чтобы ею восхищались и ее любили. Поэтому, хотя многие и сторонились страшного Оттара, ей ничего не стоило подойти и заговорить с ним или даже пригласить к себе в покои и лично петь ему.
Ролло по-своему любил Оттара, как и Лодина и Галя. Все они вместе с ним в свое время бежали из Норвегии, возвысились при нем и были ему беспрекословно преданы. Чего нельзя было сказать о сидевшем подле Ролло Гауке из Гурне. Этот норманн не был изгнанником из Норвегии, как они, а сам прибыл в Нормандию и завоевал для себя богатую область Гурне-и-Брей с городами.
Он не сразу признал власть Ролло, и они долго воевали. Гаук одевался, как франки, даже обрезал волосы по франкской моде. Теперь он ходил с короткой завитой на лбу челкой светлого пшеничного цвета. Он был очень красив: тонкие черты, светлая, какая-то даже слишком нежная для мужчины-воина кожа лица и пристальный взгляд ярко-голубых эмалевых глаз.
И все же красота этого человека была настолько холодной, что заставляла сравнить его с дьяволом. Эмму он невзлюбил с первых же дней, ибо, как она узнала, считал, что Ролло должен был выбрать в жены свою соотечественницу, и даже одно время прочил ему в жены свою высокородную сестру.
Сейчас Гаук что-то холодно говорил Ролло, и Эмма опять разобрала имя Херлауга. Ролло резко бросил подбежавшей собаке кость. Слов Эмма не могла разобрать, ибо зала была очень велика, к тому же хотя в одном конце и происходил совет Ролло, в другом – шла обычная дворцовая жизнь, ходили служанки с ведрами воды, дворцовые рабы разносили хворост, проходили воины, играли дети.
Маленькая девочка споткнулась о дремавшую посреди зала собаку, упала, подняла рев. Это была одна из дочерей Ролло, обычно он был очень внимателен к своим детям, но сейчас лишь раздраженно поглядел, кто это шумит, и вновь стал внимательно слушать, что ему доказывал рыжий Галь.
Эмма сама пошла, подняла ребенка, стала вытирать ей личико. Ахнула, вспомнив, что так и не выпустила ее мать Маркотруду из ублиета. Кликнула своего пажа Риульфа, стала шептать ему на ухо приказания.
За вечерней трапезой они почти не говорили. Ролло был мрачен, глядел отрешенным взглядом. И лишь когда Эмма стала петь, глаза его немного смягчились. Ее пение всегда действовало на него умиротворяюще, он становился мягче и покладистей. И Эмма пела для него старую скандинавскую балладу на родном языке Ролло:

Восемь братьев Дидрик имел,
Богатой Вероной правил,
И каждый по дюжине сыновей
У трона его поставил.

На треногах ярко пылали огни, отбрасывая красноватые отблески на темный мрамор колонн вдоль залы. Дым поднимался темным облаком к сводам потолка. Викинги и их женщины чинно восседали за длинными столами, слушая пение жены правителя. Она пела о легендарном походе остготов на Данию, окончившемся полным разгромом. У нее был удивительный по силе и красоте голос, а легкий французский акцент в ее скандинавском выговоре только придавал очарование старинной балладе.

Двинулись восемь тысяч коней,
Что в Данию с грохотом адским
Везли из Вероны незваных гостей —
Свидеться с Хольгером Датским.

Король королю посылает гонца,
С противника требуя дани:
«Если откажется Хольгер платить,
Пусть выйдет на поле брани».

Откликнулся Видрик Верлансен,
Что слова зря не скажет:
«Кто в землю родную нашу войдет,
Тот в землю сырую и ляжет!»

Норманны, завоеватели и набежчики, с гордостью слушали о славных деяниях предков, защитников, начинали прихлопывать, топать ногами. У Эммы горели щеки, она видела восхищение в глазах слушателей, упивалась всеобщим вниманием.

Два войска на черной равнине сошлись
Для богатырской сечи.
И скорбным ристалищем стало тогда
Место кровавой сечи.

Витязи Хольгера бились три дня,
Исполнены доблестей бранных.
Несметное множество там полегло
Воителей чужестранных.

Когда Эмма окончила песню, в зале поднялся шум, загремели рукоплескания. И пусть Гаук из Гурне лишь скупо улыбался, а Лодин Волчий Оскал мрачно уставился в свой кубок, зато берсерк Оттар вытирал выступившие на глазах слезы, а шустрый Галь даже вскочил на стол и, размахивая над головой мечом, выкрикивал цветистые кенинги в честь Эммы:
– Ай да рыжекудрая альва, Фрея понизей, земля ожерелий!
Эмма смеялась. Ей было хорошо, она была дома. А главное – вспыхнувшие гордым блеском глаза Ролло, его посветлевшее лицо делали ее счастливой, уверенной в себе женщиной. И ее не испугало, когда позже, уже у них в опочивальне, он стал негромко вычитывать ей за жесткое отношение к Маркотруде.
Ролло лежал поперек ложа в одежде, закинув руки за голову. Эмма сидела перед посеребренным круглым зеркалом, расчесывала волосы. Нетерпеливо передернула плечами, сказала, что ему давно следовало услать куда-нибудь своих баб, иначе она, клянется всеми святыми, разделается с ними по своему разумению.
Обычная ссора – они вспыхивали меж ними моментально.
– Эти женщины – матери моих детей, а дети – моя плоть и кровь. И будут жить со мной!
– Я ничего не имею против детей, но эти твои несносные шлюхи!.. Ты должен убрать их, дать им отдельные усадьбы, женить их наконец! Вон Херлаугу нравится эта заносчивая Маркотруда. Отдал бы ты ему эту дуру.
При имени Херлауга Ролло резко и шумно задышал. Сел, принялся разматывать ремни башмаков, оплетавшие его голени. Эмма поняла, что одно имя Херлауга уже должно было вывести его из себя. Ее раздирало любопытство, и, не удержавшись, она спросила о нем. Знала, как Ролло ценит и уважает молодого ярла.
Ролло резко стянул через голову тунику.
– Недавно он захватил Санлис, – коротко мрачно ответил он на ее вопрос.
Эмма прикрыла глаза. Боже правый! Вновь набег, а значит – горящие дома, трупы, крики, звон набата. Санлис, город короля Карла. Обаятельный Херлауг был захватчиком, как и все норманны.
– Наверное, тебе стоит радоваться этому, Ролло.
– Войска Карла смогли вновь осадить Санлис. Я не знал, ибо вестей оттуда не было. А потом… Клянусь молотом Тора, от кого угодно я мог ожидать такого, но не от Херлауга. Он оказался коварен, как Локи, пошел на переговоры с Карлом, и тот пообещал ему жизнь, руку единственной дочери графа Санлиса и титул, если он крестится и принесет Каролингу вассальную присягу. Так что теперь Херлауг стал Гербертом, графом Санлисским, он заполучил и франкскую жену. Часть викингов, принявших с ним крещение, он оставил при себе и дал им земли. Тех же, кто остался верен старой вере, отпустил.
Эмма молчала, не решаясь сознаться Ролло, что, по сути, рада за Херлауга. Стать графом, сеньором, обзавестись семьей, а главное, спасти свою душу… Поняла Эмма, и какого опасного врага отныне приобрел новоиспеченный граф Герберт в лице бывшего покровителя Ролло Нормандского.
Она постаралась отвлечь Ролло от тяжких дум, сказав, что ничего бы этого не случилось, если бы Херлауг был уже связан с так нравившейся ему Маркотрудой. Логический пассаж Эммы вышел не совсем умным. Ролло только разгневался.
– Это все, что тебя волнует, христианка! Меня предали, а ты лишь думаешь о своей ревности. Тебе давно пора понять, что я не монах, а Руан – не монастырь. И у меня всегда были и будут женщины…
Он осекся, увидев, как подскочила Эмма.
– Клянусь Пречистой Богородицей и Иисусом Христом, в тот день, когда ты изменишь мне – я тебя оставлю!
Его не испугала ее угроза. Куда ей было деваться, да и теперь у них будет общий ребенок. Однако резкая вспышка ее ревности приятно польстила самолюбию. И он смягчился. Посмотрел на нее.
Его сердце начинало биться все сильнее. Эти волны волос, в которых отражалось пламя, это сливочно-белая кожа, рот, блестевший, как орошенные росой лесные ягоды. Тонкая рубаха сползла с ее плеча, нежный изгиб напряженной шеи отливал розоватым отблеском огня.
Он видел, как вздымается ее увеличившаяся грудь с темневшими сквозь ткань набухшими сосками. И пополневший живот на фоне все той же плавной линии длинных бедер в складках белой ткани до пола.
Ролло стало казаться, что все его неприятности отходят на задний план, когда его дома ждет такое существо. Его рыженькая красавица, его жена. И у них будет ребенок. Его ребенок… Ее ребенок.
А Эмма вдруг смутилась под лаской его взгляда, не сознавая, что стыдливость только красит ее. Вспыхнула, отвернулась, вновь присела перед зеркалом, стала беспорядочно перекладывать гребешки на полке. Откровенное восхищение и страсть в глазах Ролло обескуражили ее. А он подошел и, сжав ее волосы в руке, повернул к серебряному диску зеркала.
– Что ты видишь, Эмма?
Она видела лишь, как он склоняется к ней, как его длинные волосы спадают ему на лицо. Потом он припал жарким поцелуем к ее плечу. И она замерла, оглушенная стуком собственного сердца, плененная кольцом обвивших ее рук.
А Ролло с улыбкой наблюдал, как на поверхности зеркала меняется выражение ее лица. Вдохнул аромат ее волос.
– Ты так прекрасна… Ты – как звезда, которая манит меня, как опасная песня дочерей Ран, перед которой я не в силах устоять. И ты нужна мне, как воздух, как глоток воды в день зноя. Я люблю тебя… Наверное, я полюбил тебя еще до того, как понял, что ты уже взяла мое сердце в свои маленькие ручки.
Ролло сам никогда не подозревал, что может говорить столь нежные слова, он никогда не был скальдом. И сейчас шептал эти слова ей на ухо, словно опасался, что сама ночь услышит их.
У Эммы глаза наполнились слезами. И все же она нашла силы прошептать:
– Тогда докажи свою любовь – прогони их.
Он доказал тотчас, но совсем иным способом. И Эмме, как всегда, пришлось уступить.
Позже они опять стали спорить. На этот раз, как назовут свою дочь. Ролло говорил, что даст ей имя Герлок. Эмма же настаивала на франкском имени Адель.

* * *

Первой дочь родила Виберга. Схватки у нее продолжались долго – больше суток, пока на свет не появилась дочь Атли, племянница Ролло, – на удивление маленькая, иссиня-красная и худая, прямо кожа да кости. И хотя ребенок был спрыснут водой и сам Ролло назвал ее в честь своей матери – Хильдис, но Эмма говорила:
– Ребенка надо крестить. Оба ее родителя – христиане, и ты берешь грех на душу, Ролло, отказывая ей в купели.
Ролло же только смеялся, притягивал Эмму к себе, целовал в макушку, так что ей становилось щекотно.
Но уж через несколько дней во дворце были притушены огни, и Ролло, хмурый, одиноко сидел на цоколе колонны в большом зале, не желая ни с кем разговаривать. Ребенок Атли умер, не прожив и недели, и Ролло переживал это даже сильнее, чем сама мать – Виберга, которая, казалось, теперь только и думает о том, что ее ушлют из дворца, а то и опять наденут ошейник рабыни.
Она ходила за Эммой по пятам, плакала и молила не выгонять ее, ибо прекрасно понимала, что теперь она потеряла все блага своего положения родственницы правителя. Эмма, в конце концов сдавшись на уговоры и слезы, пообещала, что поговорит с епископом Франконом, чтобы он устроил Вибергу при недавно основанном монастыре Святой Катерины на горе, где ранее было жилище Снэфрид. Ибо не могло быть и речи, чтобы такую особу, как Виберга, столь прославившуюся дурным нравом, кто-то захотел взять в жены. Пусть она и была одно время в родстве с правителем.
Оставив Ролло, которого ее утешения только раздражали, Эмма отправилась поговорить о Виберге с Франконом.
– Теперь ты видишь, что я не зря просил тебя крестить твоего ребенка до того, как его отец-язычник узнает о его рождении, – заметил Эмме епископ. – Ибо великий грех лежит на Ру Нормандском, что он не позволил встретиться в раю душам Атли и его дитяти.
У Эммы мороз пробегал по коже от этих слов. Франкон, как всегда, оказывался прав. И она молча и покорно сидела в его покое, почти машинально наблюдая, как молчаливый Гунхард зажигал свечи высоких кованых канделябров. Гунхард согласно кивал на слова Франкона, задувая огонек на тонкой лучине.
– Весь мир христианский следит за тобой, Эмма из Байе, – присоединял он свой негромкий голос к словам епископа. – Кто знает, если дитя твое будет крещеным, может, христианам и удастся избежать новой войны. Ибо у них появится надежда, что этот край Северной Нейстрии – он никогда не говорил «Нормандия» – будет иметь крещеного правителя.
– Но Ролло…
Она запиналась, вспоминая о недавнем разговоре с мужем. Сейчас он и слышать ничего не желал о крещении. Ибо он созывал со всех земель язычников, своих единоверцев, и в капище за Руаном возносились богатые жертвы Богу войны северян.
Этих ловцов удачи тоже объединяла их вера. Если же у их вождя будет крещеное дитя… Порой Эмма задавалась неразрешимым вопросом, настолько ли крепка любовь Ролло к ней, чтобы он простил открытое противодействие его власти. Нет, отвечала она себе, власть, то положение, которое Ролло завоевал и теперь собирался упрочить, было для него важнее всего. Во сто крат важнее их любви.
Она возвращалась к себе во дворец, и обычные хлопоты заставляли забыть о мрачных вопросах. Она убегала в хозяйственные заботы, а ночью приходил Ролло, и тогда уже ничто не имело значения. Они предавались любви, ссорились, мирились, искали утешения и поддержки друг в друге. Порой же взгляд Ролло становился сосредоточенным, отрешенным. Он не сразу откликался, когда Эмма звала его. Потом словно приходил в себя. Говорил, зарываясь лицом в волосы жены:
– Скоро придет мое время, я выполню то, что было мне предсказано в священной Упсале. Я покорю этот край, стану великим королем. А ты… Ты станешь его правительницей и королевой.
У Эммы невольно перехватывало дыхание. Она – девчонка из лесного аббатства в глуши Луарских лесов… станет королевой всех франков. О, тогда бы она могла ответить своим вельможным родственникам за все пренебрежение к ней. Мысль о короне ослепляла, вызывала головную боль… но не думать о ней Эмма уже не могла.

* * *

Настал ясный погожий сентябрь. Обильный урожай был почти собран, поля убраны, закрома наполнены. Жители Нормандии – норманны, франки, бретоны – с гордостью говорили о своих богатствах. У них-де самые тучные луга, самые рыбные реки, самое жирное молоко, самые сильные кони и лучшая во Франкии сталь. Теперь и местные жители стали, по примеру северян, готовить пищу на сливочном масле вместо растительного, а свой нормандский напиток – яблочный сидр – они превозносили даже выше франкских вин.
Однако несмотря на мирные отношения внутри страны, сам воздух Нормандии с его ароматами сыра, яблок и молока, казалось, дрожал в предощущении приближающейся войны. К набережным Руана причаливали драккары норманнов с юга, из Гароны. Они, как ромеи, были задрапированы в складчатые шелковые плащи самых ярких расцветок и сочетаний, носили шелковые башмаки и завивали колечками коротко обрезанные волосы. Пришельцев с Севера в них можно было узнать только по высокому росту и огромным секирам, которые они ловко сжимали руками в шелковых перчатках.
Эмма едва понимала их аквитанский быстрый говор и предпочитала общаться с ними на скандинавском. Зато язык викингов с Луары, их выговор, на каком она говорила с детства, она понимала легко. Их было много в Руане, Ролло подолгу заседал с ними, о чем-то разговаривал, спорил.

* * *

У Эммы приближался срок разрешения от бремени. Ролло теперь относился к ней с особым вниманием. К ней был приставлен целый штат повитух, в покоях появилась детская люлька с резьбой, инкрустированная перламутром, с позолоченными полозьями. Ролло подолгу задумчиво глядел на нее. Эмма подходила к нему, и он вдруг сильно притягивал ее к себе.
– О, великие боги! Только бы с тобой ничего не случилось! Только бы ты и младенец прошли это испытание. Иначе… Нет, я не хочу даже думать об этом.
Эмма почти материнским жестом взлохмачивала ему волосы. «Как я смогу обмануть его? Как пойду против его воли, рискуя собой, ребенком, нашим счастьем?»
Она убеждала себя, что должна. Ролло был язычником, она – христианкой. Между ними всегда острым оставалось лишь это противостояние. Но их дитя должно быть крещеным. И Эмма знала – когда придет ее время, она обманет Ролло.
Однажды по Сене подошли драккары викингов с Луары. Эмма видела, как Ролло радостно смеялся, приветствуя огромного викинга с раздвоенной бородой, франкскими косицами за плечами и византийским лором, обвитым прямо поверх кольчуги.
Беренгар пояснил Эмме, что это Глум, или, как его прозвали франки, Геллон. Он был одним из тех, кто когда-то бежал вместе с Ролло из Норвегии. Он был очень силен при Ролло и добился большой власти. Но меж ними произошла ссора, и Геллон ушел на Луару. Теперь он там один из первых вождей, и Ролло, в связи с готовящимся походом на франков, примирился с ним.
Эмма внимательно глядела на Ролло, когда тот, смеясь, похлопывал Геллона по плечу. Сказала подошедшему Беренгару:
– А я столько раз слышала, что Ру не прощает предательства.
Беренгар усмехнулся.
– Тебе пора лучше знать своего мужа, Птичка. Неужели ты еще не поняла, что ради своих целей, ради своей власти, Рольв может пойти на все. Даже на союз с врагом.
В верности этих слов Эмма убедилась в тот же день. Она сидела за столом подле Геллона, наблюдала, как весел и дружелюбен с ним Ролло. Геллон также не оставался в долгу. Они смеялись, вспоминая, как когда-то колесили по морям, как воевали в разных странах, добывая золото и славу. Геллон вспомнил случай, когда они совершили набег в королевство Нортумбрию на острове Англов. Не самый удачный был набег, ибо им пришлось столкнуться с уже поселившимися там датчанами. А до этого был бой с саксонскими танами, и, хоть они захватили богатую добычу, но потеряли много людей, и, когда появились датчане, им пришлось отступать с боем.
У Геллона сияли глаза, рассказывал он отлично, как скальд. Ролло заслушался, словно и не был сам участником тех событий, а слушал старинную сагу о героях.
– Наши корабли стояли у скалистого берега, – повествовал в тишине Геллон. – Мы же укрепились на выступающем над морем утесе, и хотя мы видели сверху свои драконы-мачты, но на нас наседали датчане, и мы не могли спуститься вниз, разве что на крыльях, как чайки. Но нет ничего невозможного для сыновей Одина, и у нескольких из нас были длинные веревки…
Мы решили спуститься по ним. Но даны наседали. И тогда Ролло показал, что он великий предводитель. У нас было много скота, какого мы добыли у саксов, и Ролло велел забить его и соорудить из ободранных туш зверей вал, скользкий и кровавый, по которому даны так и не смогли добраться до нас. Много мяса осталось тогда на берегу, но все мы спустились, и никто не попал в рабство. Правда, я навсегда запомнил, каково это висеть на ветру над морем, а еще, как тяжело плыть к кораблю в ледяной воде обремененным тяжестью доспехов.
Геллон поднес к губам рог, чтобы промочить горло, но так и застыл, глядя на Эмму. Ее глаза сияли ярче алмазных подвесков на обруче, полуоткрытые губы манили, как мякоть свежего плода.
– Так вот какова ты, рыжая Птичка из Гилария, – восхитился он. – Немудрено, что ты смогла превзойти даже такую соперницу, как Лебяжьебелая Снэфрид.
Эмму уже давно никто не называл так, а одно упоминание о прежней жене Ролло вызвало у нее дрожь.
– Что тебе ведомо о Лебяжьебелой?
– Много чего. Она – прекрасный воин, но люди боятся ее. Даже Рено Луарский, с которым она живет, испытывает что-то похожее на страх перед этой женщиной.
– Рено Луарский?
– Да. В Нормандии он звался Рагнаром. Но после того, как его крестили в Туре, мы называем его по-франкски Рено. Правда, добавляем еще прозвище Жженный, ибо всю правую половину лица его покрывают шрамы от ожога.
И он стал рассказывать, как Рагнар-Рено захватил аббатство Флери и сделал в нем свою резиденцию. Но однажды, как рассказывают монахи, к нему явился ночью сам святой Бенуа. Он был разгневан теми оргиями, какие Рено устраивал в дермитории монастыря, и ударил язычника по щеке. С тех пор на лице Рено осталась эта отметина, как от ожога.
Эмма рассмеялась. Она могла бы рассказать этому Геллону, как на лице Рено-Рагнара появился ожег. Но слова застыли у нее на губах, когда луарский ярл добавил, что скоро Рено лично прибудет в Руан, и она увидит след от огненной десницы у него на щеке.
Эмма резко повернулась к Ролло. Он не глядел на нее, молча втыкал в столешницу кинжал.
– Скажи, что это неправда, Ру.
Он лишь пожал плечами.
– Рагнар стал великим ярлом. И он согласен присоединиться к моему походу на франков.
Эмма вдруг ощутила, как все ее тело напряглось.
– Но ведь с ним придет и Снэфрид.
Ролло опять пожал плечами.
– Возможно.
Эмма резко встала.
– Ты не сделаешь этого, Ру! Рагнар всегда был предателем, а Снэфрид… Клянусь царицей небесной, я возненавижу тебя, если ты пойдешь на союз с нашими врагами.
Ролло резко вогнал лезвие кинжала в стол, сжал его рукоять.
– Я уже послал к нему людей. И не тебе приказывать мне, что делать.
Он говорил жестко. Его глаза потемнели от гнева. Эмма видела это, но ей уже было все равно. Она даже не придала значения насмешливому интересу, с каким наблюдал за ними Геллон.
– Рагнар всегда был врагом. И ты просто глупец, что вновь вкладываешь руку в пасть этого волка. Хотя, может, ты просто истосковался по своей Белой Ведьме? Но, видит Бог, если ты не отменишь решения… Ничто не удержит меня в Нормандии. Лучше стать нищей бродягой, чем терпеть самодурство человека, который называет меня женой, а относится, как к последней шлюхе!
Геллон вдруг расхохотался. Ролло же медленно встал. Взял Эмму за руку. Она рванулась, но он крепко держал ее запястье. На лице его было то выражение, какое заставляло называть его грозным Ру из Нормандии, а его пожатие само по себе было предупреждением: «Я могу сломать тебе руку, если ты не укротишься».
И Эмма вдруг испугалась. Ролло попросту вывел ее из зала. По пути он даже улыбался ей, но его глаза, когда он оглядывался на нее, были темнее ночи.
– Ты рыжая бестия!
Они были одни в пустом сводчатом переходе, и Ролло с силой прижал ее к стене. Она слабо охнула, ощутив резкую боль в пояснице, но Ролло даже не обратил на это внимание.
– Запомни, Птичка, что я скорее сам выгоню тебя вон, чем позволю делать из меня посмешище. Ты всего лишь моя жена, ничтожная женщина, и если ты еще хоть раз… Клянусь священной кровью Одина – порой я готов пожалеть, что променял на тебя Снэфрид.
Она вздрогнула, как от удара хлыстом. Сердце ее заныло столь сильно, что она даже не придала значения повторной боли в спине и внизу живота. Стояла дрожала, и испуг в ее глазах был равен гневу.
Ролло наконец отпустил ее, вышел. Она стояла одна, глядя на отблески огня на тяжелой кладке свода. Он пожалел о Снэфрид… Она всегда боялась, что рано или поздно такое может случиться. Где-то в глубине души Эмма понимала, что сама спровоцировала Ролло, что должна первой пойти на примирение. Но ее упрямая гордость все же брала верх над разумом.
Ролло идет на союз с ее заклятыми врагами – мужчиной, который издевался над ней, и женщиной, которая хотела ее убить. И он не понимает ее гнева, он унизил ее при всех, был груб, и… Она охнула, склонившись почти пополам от новой резкой боли, и поняла, что ее время пришло.
Первой ее мыслью было кинуться за Ролло, но она удержала себя. Помнила свою клятву Франкону и испытывала мстительное чувство. Она ничего не сообщит Ролло. Пока. Она крестит своего ребенка, и Ролло вынужден будет смириться. Это будет ее ответ на нанесенное сегодня оскорбление.
На лестнице раздались перезвоны струн. Появился паж Риульф с лирой. Замер, увидев скорчившуюся у стены Эмму.
– Госпожа…
Она заставила себя выпрямиться. Сказала как можно спокойнее:
– Вели приготовить носилки, Риульф. Я отправляюсь в аббатство Святого Мартина за мостом.
Носилки плавно покачивались на плечах сильных рабов. Сквозь задернутые занавески долетали звуки города – гомон голосов, плеск реки, цокот подков. Эмма полулежала в носилках и кусала до крови губы от приступов резкой боли. Порой даже стонала и с силой сжимала руку перепуганного Риульфа. Мальчик уже догадывался, в чем дело.
– Госпожа, мы должны оповестить конунга. Вам не следовало сейчас уезжать.
Она только отрицательно замотала головой и с такой силой сжала руку мальчика, что он вскрикнул.
– Нет, Риульф, нет, – зашептала она, когда боль на минуту отпустила. – Ты доставишь меня к епископу Франкону, а затем вернешься и вызовешь Сезинанду. Но больше не смей говорить никому ни слова. Я приказываю – никому!
Она так спокойно вышла из носилок и прошла в покои Франкона, что никто ничего не заподозрил. Франкон встал от стола, где он трапезничал в компании Гунхарда, удивленно взглянул на Эмму, вытирая блестевшие жирные губы.
– Рад приветствовать вас в нашей обители…
Он еле успел подхватить ее. Все тотчас понял.
– Гунхард, проследи, чтобы никого не было на переходе в баптистерий. И позови повитуху, что мы поселили во флигеле.
Сезинанда явилась недовольной. Она только покормила ребенка и собиралась присоединиться к пирующим, когда явился Риульф с приказом от Эммы явиться в аббатство Святого Мартина. Сезинанда уже знала о ссоре на пиру между супругами и что рассерженная Эмма покинула дворец и считала, что вызов Эммы является одной из очередных прихотей подруги.
Однако когда ее провели в пустой баптистерий и она увидела мечущуюся на шкурах поверх охапки сена, как простая вилланка, Эмму, она переменилась в лице.
Возле Эммы хлопотала повитуха, прямо за колонной на плитах развели костер. На нем кипятилась вода. Рядом стоял еще один остывавший котел с водой. Епископ Франкон бродил вдоль бассейна под куполом базилики, бормотал молитвы. Приор Гунхард колол коленья на щепы, подбрасывал их в огонь.
У Сезинанды все похолодело внутри. Она поняла, что рождение наследника Ролло хотят провести в тайне. Поняла она и то, чем это грозит в случае, если с Эммой или ребенком что-то случится. И ей вдруг ужасно захотелось вернуться во дворец, сославшись на то, что необходимо быть со своим ребенком. Но вместо этого она стала помогать повитухе раскладывать на ларчике чистое полотно.
– Воды уже отошли?
– Только что, – ответила женщина. Она казалась опытной и немногословной. Сезинанде и в голову не приходило, что эти попы так предусмотрительны и заранее подберут повитуху.
У Эммы вновь начались схватки. Она шумно задышала, вцепившись в шкуру. Но не издала ни звука.
– Я здесь, Птичка, – присела в изголовье Эммы Сезинанда, приподняла ее за плечи. – Все будет хорошо. Я помогу тебе.
– Сезинанда… – Эмма перевела дыхание.
Добавила, словно извиняясь:
– Мы с тобой думали – она родится в конце сентября.
– Ничего страшного, Птичка, – успокаивала ее Сезинанда. – Немного ранее, чем должно, но все будет нормально. У меня вот Осмунд раньше срока появился, а погляди, какой крепыш.
Она говорила это, чтобы отвлечь Эмму и унять свой страх. Чувствовала, как Эмма сжалась, напряглась в ее руках. Кусала губы, задыхалась. Сезинанда удивилась ее терпению. Сама-то она криками подняла весь дворец, когда пришло ее время.
В полночь Гунхард пошел провести службу в аббатстве. Монахи удивленно приглядывались, когда он замирал во время чтения Библии, стоял, словно думая о чем-то своем или прислушиваясь. Службу провел кое-как. Прошел мимо запретных темных покоев, где, как всех известили, осталась ночевать Эмма, и, захватив все положенное для крещения, под сенью колоннады скользнул в баптистерий.
Ночь выдалась темная, ветреная. Деревья в старом парке аббатства шумели, роняли первые умершие листья. Когда ветер стихал, был слышен гомон из дворца Ролло за рекой, где пиршество было в самом разгаре.
У дверей в баптистерий Гунхард застал встревоженного Риульфа.
– Почему так тихо? – заволновался Гунхард, но мальчик лишь трясся да пожимал плечами. Ему уже мерещилось наказание от Ролло. И он то молился, то доставал амулет Тора на ремешке и подносил его к губам, как подносят крест. Если госпожа Эмма умрет… Риульф знал, что сам стоил жизни матери, и панически боялся тихой возни, что доносилась из дверей баптистерия.
Под утро, когда разразилась гроза, Эмма уже не могла сдерживаться. Франкон стоял над ней с распятием, тихо молился. Эмма порой впадала в забытье, из которого тут же выходила, и глаза ее напряженно и безумно блестели, когда она извивалась в новой схватке.
– Я так устала, – шептала она распухшими губами. Ее лицо, покрытое испариной, блестело в свете костра. – Позовите Ролло, – вдруг стала молить она, и ее шепот гулко разносился в сводах баптистерия.
Франкон заломил руки. Ему стало казаться, что она умирает. Повитуха же была спокойна.
– Дитя уже опустилось. Скоро все закончится.
Над их головой раздался оглушительный раскат грома. Франкон в страхе крестился.
Гром разбудил и устало задремавшего у дверей Риульфа. Он вскочил, не сразу поняв, где он находится. Над головой нависал полукруглый свод арки, в сереющем сумраке рассвета потоки небес с грохотом низвергались на каменные ступени. И вот сквозь этот шум Риульф вдруг различил за створками дверей негромкий детский плач. Он даже не сразу поверил в это. Приоткрыл дверь. Увидел блики костра на своде, тени суетящихся фигур и… Да, он не ошибся, жалобно и упорно кричал ребенок.
И тогда Риульф вдруг пустился в пляс, скакал, крутился, посвистывал. Значит, все закончилось, значит, Ролло не спустит с него шкуру, значит, он снова сможет петь для госпожи Эммы.
Он едва не налетел на вышедшего из дверей Гунхарда. Затараторил, задавая вопросы, совсем забыв о своем страхе перед этим мрачным сухим священником. Да и Гунхард, хоть и выглядел усталым, был на удивление общителен.
– Свершилось. Мальчик. Сын. Здоровенный красный крикун. Епископ тотчас окрестил его, и теперь наследник Нормандии – христианин. Франкон спросил у матери, как его назвать, но она была так слаба и счастлива, что ничего не могла придумать, и сказала, чтобы Франкон сам придумал имя мальчику. И теперь у нас есть Гийом, или Вильгельм, на старофранкском, крещеный наследник Нормандии.
– А как госпожа Эмма? Все в порядке? Тогда надо оповестить конунга Ролло.
Гунхард словно очнулся.
– Позже, – сказал он, засовывая руки в широкие рукава и выпрямляясь. – Сейчас надо устроить Эмму и Гийома Нормандского в подобающем покое. И дать госпоже отдых. Она славно потрудилась, а ведь ей еще предстоит сообщить язычнику, что его дитя уже находится в лоне нашей святой матери церкви.

* * *

Было уже далеко за полдень, когда епископ Франкон в нарядной шелковой ризе с вышитыми на груди и спине крестами, в сверкающей каменьями митре, важно опирающийся на золоченый посох, вошел во дворец Ролло. Его сопровождала целая свита, и он держался с достоинством, ибо, несмотря, что слухи уже распространялись по аббатству, Франкон ни единой душе не позволил бы опередить его столь счастливой вестью.
Конечно, Франкон понимал, что правитель-язычник, узнав, что его сын уже крещен, не сильно будет ликовать по этому поводу. Но, Боже правый, разве само событие не стоит того, чтобы простить и его, и Эмму, и этого замечательного крещеного крикуна! Франкон очень рассчитывал на это. Роллону уже был тридцать один год, и он наконец-то заполучил своего законного наследника.
Во дворце после бурной ночи повсюду, развалившись кто где, спали викинги.
Франкон со своей свитой важно прошествовал по переходам, переступая через их тела. Лодин Волчий Оскал грубо выругался, когда завершающий шествие дьячок наступил ему на руку, проснулся и сонно вытаращился на шествующих по проходу священников.
– Клянусь Локи! С чего бы это попам водить здесь хороводы?
У Ролло болела голова с похмелья. Вчера, чтобы забыть ссору с женой, он явно перепил медовухи. Не помнил, как и добрался в опочивальню. Его хватило лишь на то, чтобы скинуть тунику и один сапог. Сердито ударил по подушке, где было место Эммы.
– Ушла-таки. К своим попам. Ладно, никуда ты не денешься, злая, упрямая девчонка.
Сейчас, утром, он размышлял, как задобрить Эмму. Она была не права, но и ему бы следовало предупредить ее заранее, чтобы весть о союзе с Рагнаром и Снэфрид не застала ее врасплох. Он ударил в медный диск. Явились рабы-прислужники. Один все же стащил с него оставшийся сапог. Другой услужливо поднес кружку с холодным сидром.
Когда открылась дверь и перед ним во всем блеске парадного облачения предстал епископ Франкон, окруженный свитой монахов, нотариев, дьячков, у Ролло удивленно поползли вверх брови. Он с любопытством уставился на распевающих псалмы монахов. Стал пить сидр, наблюдая за ними поверх кружки. Крякнул от удовольствия.
– Ну что, моя раскрасавица Эмма опять послала тебя, поп, улаживать наши противоречия? Взяла в обычай – чуть что искать укрытия в стенах аббатства.
У Франкона было сияющее лицо.
– Да будет благословлен этот день, и ты запомнишь его навсегда, Роллон Нормандский. Ибо сегодня, за три дня до празднования Рождества Богородицы, супруга твоя, Эмма Робертинка, графиня Байе, родила на свет Божий дитя мужского пола, нареченного франкским именем Гийом.
Ролло так и не донес второй раз до рта кружку, а лишь смотрел на Франкона, который, не останавливаясь, продолжал рассказывать, что дитя родилось под утро, и из-за сильного ливня он не смог сразу послать известие, а позже не мог отказать себе в удовольствии…
Франкон невольно втянул голову в плечи, когда Ролло одним прыжком оказался подле него и тряхнул его за ворот.
– Где они?
Едва получив ответ, он, как был, полуголый и босой, выскочил из покоя, во дворе вырвал из рук охранника повод лошади. И понесся, как безумный, в аббатство.
В это время Эмма, уже умытая и причесанная, сидела на постели, с нежным любопытством изучая крошечное существо, завернутое в такое длинное покрывало, что его хватило бы и взрослому.
– Гийом, – говорила она, любуясь этим крохотным носиком, зажмуренными глазками, толстыми щеками. – Гийом… мой мальчик! О, Сезинанда, как он прекрасен! Я никогда не думала, что рожу столь восхитительного сына.
О желании иметь дочь было тотчас забыто.
– Все младенцы, как ангелы, – уклончиво ответила Сезинанда, хотя она сама, родившая всего три месяца назад, прекрасно понимала, что сейчас чувствует подруга. Но Сезинанда была весьма практична, поэтому уже видела себя кормилицей наследника Нормандии и сразу заявила, что пока Эмма отдыхала, она уже покормила дитя.
– Благодарю! – сухо кивнула Эмма, помимо воли ощутив укол ревности. – Но дитя – это только мое, и отныне я сама…
Она так и не успела договорить, как створки двери с грохотом буквально разлетелись, и в покой ворвался Ролло. Стоял, полуголый, с разметавшимися по плечам волосами, запыхавшийся. Он словно не решался подойти к своему ребенку. Только глядел на этот сверток на руках Эммы и тяжело дышал.
Сезинанда увидела, как засияли глаза подруги при виде Ролло, и, улыбаясь, направилась из комнаты, прикрыв за собой дверь. Они остались одни. Втроем.
– Ролло, – тихо произнесла Эмма, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Ролло, смотри, это наш маленький принц Нормандский!
Он как-то неуклюже подошел, по-мальчишески вытер руки о штаны прежде чем взять у Эммы дитя.
– Мой сын… Мой наследник.
Он держал его так бережно и неуклюже, словно никогда еще не брал своих детей на руки. А потом поглядел на Эмму с восхищенным удивлением.
– Птичка!..
Он сел рядом, нежно поцеловал ее в висок. У Эммы потекли слезы. Потом они долго говорили о ребенке, о родах, об имени их наследника. Ролло ничего не имел против того, чтобы его звали именем франков, ибо он рожден в этих землях. Но когда Эмма, наконец, решилась сказать, что ребенок крещен по христианскому обряду, нахмурился.
– Ты уже не в силах ничего изменить, Ру, – осторожно заметила она.
Ролло сидел не шевелясь. Лицо его застыло. Он не глядел на Эмму, не сводя сурового взгляда с крошечного личика своего сына. Эмма заволновалась.
– Ты ведь не препятствовал, когда твои люди крестились.
Он поднял голову, словно к чем-то прислушиваясь. Эмма была так напряжена, так следила за ним, что не сразу заметила то, что привлекло его внимание. И лишь когда шум усилился, она тоже поглядела в окно. Гудели колокола. Кричали люди, сквозь створки окон проникал шум, сливавшийся в гул города, приветствовавшего рождение наследника своего правителя.
Теперь Ролло взглянул на нее. Она была бледна.
– Ролло, погляди, как он прекрасен – наш сын, наш долгожданный сын.
– Добилась-таки своего, – буркнул наконец Ролло, но что-то в его интонации уже позволило Эмме перевести дыхание. – Упрямая, рыжая Эмма. Но большего не ожидай. Если мой сын и крещен, то тебе не следует ожидать, что и я и мои люди тут же кинутся к купели.
Пожалуй, Эмма лишь обрадовалась, что он так легко это воспринял.
– Я люблю тебя, Ролло. Тебя и твоего сына.
Она ничего не могла с собой поделать, и ее глаза вновь наполнились слезами. Но когда Ролло положил сверток на кровать и достал из ножен кинжал, она заволновалась.
Ролло цыкнул на нее.
– Не мешай мне. Ты уже сотворила свой обряд и должна стерпеть и наш. И мой сын узнает холод стали с первых дней, чтобы не бояться его впоследствии.
И он осторожно прижал лезвие к лобику крошки Гийома.
Это разбудило малыша. Он открыл щелки глаз, скорчил гримасу, а потом издал пронзительный громкий крик.
Родители заулыбались.
– Он великолепен! Клянусь браслетами Одина, мой сын Гийом просто великолепен!
И, схватив ребенка, он выскочил из комнаты.
Эмма опешила, потом встала и, ругаясь сквозь зубы, стала искать одежду. Так, растрепанная, на ходу поправляя хламиду, она и появилась на крыльце и замерла, оглушенная шумом. Она и не знала, что двор так полон. Монахи, викинги, рабы, торговцы – столько народу еще никогда не бывало в тихой обители Святого Мартина. Гремели колокола, кричали люди, воины оглушительно стучали оружием о щиты. А Ролло стоял на высоком крыльце, подняв вверх пищавшего ребенка, по-норвежскому обычаю показывал, что он признает его своим сыном и наследником.
– Гийом! – кричал он. – Его зовут Гийом!
Казалось, среди такого шума никто бы и не различил этого франкского имени, но уже через несколько минут вся толпа громко скандировала имя наследника Нормандии.
– Осторожнее! – волновалась Эмма. – Ролло, ты сошел с ума! Дай мне его!
Толпа рукоплескала, когда Ролло, отдав ей дитя, подхватил их обоих на руки. И Эмма видела, как смеялся Беренгар, как хохотал только вчера прибывший Геллон, как улыбался, не обращая внимания, что его толкают, приор Гунхард. Берсерк Оттар плакал, размазывая кулаком слезы, и даже хмурый Лодин Волчий Оскал улыбался и похлопывал епископа Франкона по плечу.
У Ролло было гордое и счастливое лицо. Глаза горели жестким, решительным светом.
– Теперь у меня есть мой наследник, пусть и христианский, и видят Боги, теперь мне есть, для кого завоевывать королевство!

2

Сразу после Пасхи, весной 911 года в местечке Тросли близ Суассона был созван всефранкский собор духовенства, посвященный реформе, именовавшейся клюнийской, ибо началась она в бургундском городке Клюни для решения вопроса об очищении церкви и монастырей от пагубного мирского влияния.
Это были первые спокойные месяцы после кровопролитной войны, едва не закончившейся трагедией для франков.
Война началась сразу, как выпал первый декабрьский снег. Началась с попытки Роберта Нейстрийского отвоевать Вернон. Как узнал позже епископ, Роберт рассчитывал этим ударом отвлечь Ролло от объединения сил норманнов на Луаре и в Аквитании. Никто не знал срока начала совместных действий северян, даже Франкон, хотя у него во дворце Руана были свои шпионы и соглядатаи.
Эмма, наконец, привела в порядок небольшой зал в западном крыле дворца, и совет норманнов заседал там при закрытых дверях, так что уже не было ни малейшей возможности узнать, о чем они говорят. Когда Франкон осторожно стал пояснять это Эмме, надеясь, что она сама поймет свою оплошность и вернет совет в прежний общий зал, она лишь сердито глянула на него.
– Ролло мой муж, преподобный отец! Я не стану унижать его предательством.
Франкону не в чем было винить ее. Эта девочка сделала, казалось, невозможное – ее первенец, наследник всех владений Роллона, Гийом Нормандский, был христианином. Саму же Эмму по-прежнему не желали признавать никто из титулованных родственников-франков.
Такого отношения франкской знати не ожидал даже Франкон. Видел, как обижена Эмма. Единственной ласточкой от франков была грамота с поздравлениями от супруги Роберта Беатриссы Вермандуа и ее дары новорожденному и Эмме. Но это был жест доброй души герцогини, а не акт политического признания. Муж герцогини и остальная франкская знать по-прежнему называли дочь короля Эда Нормандского шлюхой, а ее сына вообще не брали в расчет, считая его очередным ублюдком Ролло.
А потом Роберт Нейстрийский развязал войну. Очень неумно поступил, если учесть, насколько франки были ослаблены междуусобицами и насколько сильны стали норманны. И следствием этого были разоренные земли, сожженные монастыри, пленные, которых усылали в рабство за море. Даже предместья Парижа подверглись разграблению норманнами под командованием Волчьего Оскала и Гаука из Гурне.
Сам Ролло тем временем осаждал Санлис. Хотел воспользоваться случаем, чтобы поквитаться с перебежчиком Херлаугом. Но в Херлауге был великолепный дар стратега, и Ролло пришлось уйти в глубь королевских владений, оставив в тылу непокоренный город. Осада Санлиса продолжалась почти всю зиму, и город пришлось бы сдать, если бы в это время Карл Простоватый не прислал грамоту Франкону с предложением трехмесячного перемирия.
«Гибнет ежедневно много людей, города разорены, подходит время весеннего сева, и если мы упустим его – королевство погибнет. Передай христианской жене Роллона, что мы пришлем богатые дары и будем ежедневно молиться за нее в церквах, ежели она сможет повлиять на супруга и приостановит эту резню».
Это было уже что-то. Франкон показал послание Эмме, и она тут же готова была отправиться к мужу, однако была уже втопично беременна и Франкон отговорил ее. Он сам тут же отбыл в лагерь викингов, хотя мало надеялся на успех.
И уже в дороге его нагнал гонец с иным известием к правителю. У Эммы случился выкидыш, и лекари опасались за ее жизнь. Ролло тогда согласился подписать перемирие с Карлом, потому что спешил в Руанский дворец.
Все, к счастью, обошлось. Эмма выздоровела, мир был заключен, с Санлиса снята осада. Позднее многие франкские сеньоры, такие, как Рихард Бургундский, заносчивый Эбль Пуатье и даже тот же Роберт Нейстрийский гневались на Карла, считая подобную уступчивость позором, хотя, по сути, это перемирие спасло франков и дало возможность вовремя начать сев. А теперь еще, по прошествии немногим более месяца, и созвать собор по поводу церковной реформы.
Однако надеждам епископа Франкона, которые он возлагал на это собрание, не суждено было сбыться. Здесь каждый слушал только себя, а к голосу разума не хотел прислушиваться никто.
В один из последних дней дело дошло до кулачной потасовки, когда и светские аббаты, и рукоположенные епископы бились, как простые сервы за земельную межу. Воинственному епископу Шартрскому Гвальтельму прокусили кисть руки в пылу драки, а сегодня он заявил, что готов даже головой поплатиться за правое дело очищения церкви от мирской проказы.
Присутствовал на соборе и Карл Простоватый, который, однако, вел себя до странности тихо. И хотя он восседал на троне в полном королевском облачении и чело его венчал четырехгранный каролингский венец с высокими рубиновыми трилистниками зубьев, но король словно старался держаться в тени.
Несмотря на все великолепие его одежд, пурпура, золота, драгоценностей, Франкону казалось, что он не встречал человека столь плебейской наружности. Простоватому еще не было тридцати, но он был рыхлым, полным, неуклюжим. Невзрачное отечное лицо, расползшееся вниз жирным двойным подбородком, маленький мягкий нос. Он сидел в заученной позе величественного идола, и лишь то, как он машинально вращал большими пальцами сцепленных рук, выдавало его нервозность. В спор не вмешивался, ибо хотя он и был священной особой, на чью голову пролилось священное миро, и носил гордую фамилию Каролинга, но, по сути, ему теперь приходилось только подтверждать и давать согласие, ежели за таковыми к нему обращались.
Порой, правда, Карл Простоватый будто скидывал с себя оцепенение, с умилением оглядывался на стоявшего за его креслом рослого красавца-охранника с завитыми под низ русыми волосами, чувственным ртом и выцветшими, почти белыми глазами. Франкон скоро понял, что это и есть тот лотарингец – фаворит Карла, который столь возвысился и имел такое влияние на короля, что, как поговаривали злые языки, Карл одаривал его целыми мансами с крепостными и дворней. Одних драгоценностей нн подарил этому Аганону столько, что можно было снарядить целое войско, а в день рождения своего фаворита заставил монахов всего королевского домена петь всю ночь в его честь заздравную.
Говорят, привязанность монарха к этому лотарингцу стала столь явной и скандальной, что это едва не расстроило проект его женитьбы на дочери английского короля Эдуарда, ибо тот небезосновательно счел, что Карл из своей любви к мужчинам не сможет сделать принцессе Этгиве ребенка.
Приближенные советовали Простоватому скорее избавиться от Аганона. Но вышло по-иному: тот же Аганон подыскал Карлу разбитную женщину из лотарингского рода Арденн, и она родила королю сына. Брак с англичанкой состоялся, но пока девочка-королева играла в куклы в покоях каролингского дворца, ожидая срока, когда король сможет взять ее на ложе, Карл разгуливал по покоям, нося на руках внебрачного принца Рорикона.
В этот день у епископа Франкона было особенно дурное состояние духа. В отведенных ему покоях он долго читал, стараясь успокоить нервы. Шрифт книги был со знаками препинания, все шире входившими в употребление, а книги любимыми – старая мудрость, оставшаяся со времен античности – Пифагор, Порфирий, Платон.
Франкон листал страницы прекрасных книг, но в суть написанного не вникал – мысли прелата были далеко. В конце концов он устало опустился на ложе, жесткое по суровому монастырскому уставу, вздохнул, вспомнив свои роскошные перины в аббатстве Святого Мартина. Тоскливо захотелось поскорей вернуться домой, в Нормандию. Но пока собор не окончен, он должен оставаться, дабы не выказать свое пренебрежение к проблемам христианской церкви.
Оставалось лишь ждать. И он, прикрыв глаза, вспоминал, как блестит Сена, бросая блики на своды быков моста в Руане, как воркуют на галереях сада почтовые голуби, когда они пригреются на солнышке, или какой восхитительный вкус зажаренных в масле креветок, что умеют готовить только в Руане. И еще с нежностью подумал о маленьком мальчике Гийоме, которого ему давали понянчить, когда рыжая красавица Эмма посещала аббатство Святого Мартина.
Вспомнил, как этот Гийом описал нарядную ризу из алтабаса. И при этом очень серьезно-сосредоточенно глядел на епископа. Сейчас же при этом воспоминании Франкон улыбнулся. Он был старым одиноким человеком и очень привязался к ребенку, которого в буквальном смысле принял из лона матери.
Гийом был очень похож на Ролло – сероглазый, с покатым лбом и русыми прядями мягких волос, коротким прямым носом. Для столь маленького дитяти он был на редкость серьезен, даже с серебряными безделушками играл с самым сосредоточенным видом. Это тревожило Эмму.
– Он, как Иисусик на иконах, никогда не улыбается, словно знает, что ему уготована нелегкая участь.
Однако Гийом все же улыбался. Дарил свою улыбку, как награду. И при этом на щеках его расцветали ямочки, и он становился удивительно похож на Эмму.
От этих воспоминаний на душе старого циника Франкона становилось теплее. Однако, помимо воли, сегодняшние события вновь и вновь приходили на ум. Глупцы, они готовы и далее терпеть язычников, готовы лишиться такого шанса ввести в лоно церкви новообращенных. Правда, сейчас Франкон понимал, что отчасти был сам виноват, подвергнув сомнению их теологические догмы и тем самым настроив большинство присутствующих против себя. Завтра ему стоит быть осторожнее, ибо он никогда не откажется от своей цели – крестить эту, созданную язычником Ролло, страну, крестить самого Ролло. А сделать это можно только силой.
Франкон вдруг вспомнил, как перед самым открытием собора он, как было давно заведено, трапезничал в обществе Эммы и конунга. Тогда он развлекал их рассказом о давних событиях в Лотарингии, когда она еще находилась под властью Лотария II. Франкон рассказывал о том, как сей монарх захотел презреть общественное мнение и, отказавшись от своей распутной бесплодной жены Теутберги, венчанной с ним в церкви, сделал королевой свою избранницу красавицу Вальбраду.
И хотя Теутберга славилась своим распутством и даже сожительствовала с родным братом, но когда Лотарь отправил ее в монастырь, а на чело Вальбрады надел венец – против него восстала вся франкская и лотарингская знать. И несмотря на то, что Лотарь все же оставил при себе Вальбраду и хотел видеть именно ее детей своими наследниками, но после его смерти их никто не признал, и даже Карл Лысый, по кончине Лотария, короновался как Лотарингский монарх в соборе Святого Этьена, и вся лотарингская знать присягнула именно ему, а не сыну Вальбрады Гуго, который хоть и старался добиться отцовского наследия, но был всеми оставлен, сослан в монастырь, где ему выкололи глаза и он вскоре умер.
Рассказывал все это Франкон с тайным умыслом. Эти двое не должны забывать, что ничто не вечно в этом мире и что им следует считаться с общественным мнением хотя бы ради судьбы их ребенка. Он был удовлетворен, когда увидел волнение Эммы в том, как тревожно она прижимает к груди головку маленького Гийома. Ролло же оставался безмятежен, называл Лотаря слабым правителем, который вовремя не смог разобраться со своими бабами.
– Хвала Богам, у меня только одна жена, и от нее я имею прекрасного сына. Он станет править после меня, а я заставлю всех почитать его право.
Он был уверен в себе. Франкон опускал глаза на скользящие меж пальцев зернышки четок, чтобы не видеть, как и у Эммы гордо загорались глаза. Позже она говорила Франкону:
– Когда я с Ролло, меня ничего не страшит. Даже предубеждения моих царственных родичей. И я ничего не имею против, если Ролло завоюет их земли. Он лучший правитель, чем они, и даже вы, отче, не можете этого не признать. И пусть он язычник, но он не препятствует христианам почитать нашего Бога, а Святого Михаила считает едва ли не своими покровителем и регулярно посылает в его святилище дары.
Франкону совсем не нравились такие речи. Он видел, что эта девушка, на которую он возлагал серьезные надежды, все более выходит из-под его влияния. Он понимал, что она разгневана пренебрежением к ней франкской знати. И епископу нечем было возразить, поэтому он смолчал, когда она открыто выехала пожелать удачи Ролло в его зимнем походе.
– Вы сами понимаете, преподобный отец, – говорила ему позже Эмма, – что из Ролло для франков выйдет лучший правитель, чем моя вельможная родня. Да, мне известно, что такое набег норманнов, но я также видела, что случается, когда нападают франки. В своих же землях Ролло навел порядок, ибо даже вы не можете отрицать, что скандинавы куда более, чем франки, почитают законы и в их землях больше порядка и мира, нежели среди франков.
И правда: дикие северные варвары и впрямь куда более почитали законы, словно понимали, что только сильная власть и закон могут держать их в рамках и обеспечить процветание. И все же Франкон заметил Эмме, что прошли те времена, когда Карл Великий считался вторым Давидом и, уже начиная с Людовика Благочестивого, высшей похвалой правителю служит мир, к которому приходят милосердием, и что любой завоеватель, каковы бы ни были его цели, все же несет с собой кровь и зло.
На это рыжая красавица ничего ему не ответила, но, получая известия о победах Ролло, не могла сдержать радостного ликования. Увы, она стала настоящей женой варвара Ролло, она признавала его первым во всем, а если и происходили меж ними стычки, то это было обычное противостояние двух сильных натур, из которых одной все же надлежало быть сильнейшей. И Эмма смирилась, что здесь победа должна быть уже не на ее стороне. Она всецело покорилась Ролло, она ждала от него второго ребенка, она сжилась, срослась с Ролло и не желала рисковать благополучием жизни с ним в угоду научениям епископа Руанского.
Франкон чувствовал, что уже не имеет над ней прежнего влияния, а, значит, она становилась ему неугодна. Он искал, в ком бы еще из окружения Ролло он мог найти себе послушного союзника. Одно время он даже подумывал о бывшей наложнице Ролло, красавице-аббатисе, ибо она продолжала нравиться Ролло, а главное – у нее было от него двое сыновей, которых он любил и часто посещал.
Эта аббатиса сама погубила себя, когда попыталась разделаться с Эммой во время отсутствия Ролло в эту зимнюю кампанию. По ее наущению дворцовый раб столкнул Эмму с лестницы, что и послужило причиной выкидыша. И тут Франкону в очередной раз пришлось убедиться, как много значит для Ролло Эмма. Чтобы иметь возможность быть с ней, когда она болела, он даже пошел на перемирие с Карлом, чем последний немало гордился, приписывая исключительно себе заслугу мирных переговоров.
Ролло же тогда пошел на все его условия и стремглав примчался в Руан, чтобы находиться рядом с женой. А едва она пошла на поправку и сказала, что подозревает, что несчастье, случившееся с ней, было подстроено, как Ролло начал расследование, сам пытал, допрашивал, пока не вышел на аббатису. Ее не спасли даже мольбы и упоминание о детях. Роллон казнил ее, а своих сыновей, по норвежской традиции, отдал на воспитание в чужую семью, услав в Байе к Белому Боттону.
Эмма же… С ней все было в порядке, и Франкон никогда не видел ее столь красивой и уверенной в себе, как перед его отбытием в Тросли.
От воспоминаний его отвлек звон колоколов. Было время вечерней службы, и хотя Франкону не хотелось вновь чувствовать за спиной перешептывание и недоверчивые взгляды своих соотечественников, он поспешил в церковь.
Хор в Тросли был прекрасен. Франкон на миг забыл о всех своих неурядицах, слушая прекрасно подобранное сочетание мужских голосов, певших литанию. В этот момент кто-то тихо тронул епископа за руку.
– Светлейший Франкон, не изволите ли после службы навестить Роберта Нейстрийского в его имении Берни-Ривьер?
Епископ оглянулся. Из полумрака выступало смуглое лицо молодого аббата из Суассона. Тот выжидательно застыл. Франкон еще по приезде понял, что этот аббат приставлен к нему шпионить. Он всегда садился рядом с епископом, ходил за ним, даже отведенные им в переходах монастыря покои оказались рядом.
«Где я мог видеть его? – думал Франкон. – Старость… Не могу вспомнить…»
У суассонца были приятные черты лица, миндалевидные темные глаза с длинными, как у девушки, ресницами, крупный, но правильной формы нос с легкой горбинкой. Ростом он был высок, ладно скроен и вполне бы мог назваться красавцем, если бы его так не безобразил страшный длинный шрам – багровая впадина с рваными краями, оттягивающая вверх уголок рта, словно в презрительной усмешке. Черные, коротко остриженные волосы с выбритой тонзурой не скрывали, что с левой стороны, со стороны шрама, как безобразный древесный гриб, торчал остаток уха. Люди с такими отметинами обычно запоминаются, но Франкон, сколько ни напрягал память, не мог припомнить, где встречал суассонца.
Сейчас, в полумраке, на лицо аббата падала тень, скрывая шрам, длинные ресницы затеняли глаза. И Франкон неожиданно вспомнил его. Посланец Роберта к Ролло, позже пытавшийся выкрасть у него Эмму, ее бывший жених! Ги Анжуйский! Франкон не знал, что он принял сан во владениях Карла. Но служить он, видимо, продолжал Роберту Нейстрийскому.
– Хвалите рабы Господа, хвалите имя Господне, – звучал хор.
Франкон согласно кивнул, и Ги тотчас отошел от него. Позже он встретил епископа на галерее монастыря, проводил через сад к калитке, у которой их ожидали несколько охранников, державших под уздцы лошадей. Для пожилого, тучного Франкона был предоставлен спокойный мул, Ги же с выправкой былого воина вскочил на горячего гнедого жеребца.
– Сдается мне, вы не так давно променяли кольчугу воина на куколь священника, – заметил епископ, когда они уже ехали по старой римской дороге прочь от Тросли. – И вижу, что вы не оставили службу у вашего прежнего сюзерена, хотя ваше суассонское аббатство находится в королевском домене.
Ги чуть повернул к нему лицо в темном обрамлении капюшона. Его сильные ноги в плетеных сандалиях как-то нелепо смотрелись в широких военных стременах жеребца.
– Я служу тому из правителей, с кем наиболее схожи мои интересы.
– А интересы эти как-то связаны с Эммой из Байе?
Ги ничего не ответил, из чего Франкон сделал вывод, что не ошибся. Что ж, ничего удивительного, рыжая Эмма вполне могла внушать подобную привязанность к себе. Но какие виды сейчас имеет на нее Роберт, раз бывший жених девушки решил примкнуть к нему?
Франкон уже настроил себя на то, что ему придется разочаровать Роберта, ибо тот своим пренебрежением к Эмме явно умалил и те крохи родственной привязанности, какие она могла испытывать к нему. Навряд ли сейчас она примет хоть какое-то предложение оскорбившего ее родственника. Поэтому епископ лишь поинтересовался, отчего это Роберт, если у него есть дело к Франкону, не пожелал с ним встретиться в стенах аббатства, а пригласил в свое отдаленное имение.
– Светлейший герцог имел милость пригласить вас на помолвку его дочери Эммы Парижской с Раулем Бургундским, которая сегодня произошла в Барни-Ривьер, – ответил Ги. И не глядя на Франкона, добавил: – К тому же у него есть к вам дело, при котором не совсем желательна огласка.
Послушный мул под Франконом мерной иноходью следовал за жеребцом Ги. Епископ размышлял о предстоящей встрече. Он не очень отчетливо представлял, как можно избежать огласки во время такого события, как обручение дочери герцога и бургундского принца. И тем не менее, когда за рекой в сумерках показались строения, его поразила мирная тишина вокруг.
Усадьба являла собой довольно обширный дом, постройки которого образовывали закрытый двор: сам дом в два этажа с покатой крышей, служебные постройки, пекарня, над которой вился дымок. Вокруг строений шел частокол, окруженный рвом, мост был опущен, ворота приоткрыты, но было так тихо, что Франкону на миг пришла мысль о ловушке. Но у ворот горел факел, освещая женский силуэт под белым покрывалом. К тому же Франкону было уже поздно волноваться и оставалось лишь надеяться, что герцогу франков незачем поступать вероломно с человеком, столько лет служившим ему осведомителем у норманнов.
Последние сомнения епископа развеялись, когда он узнал во встретившей их женщине герцогиню Беатриссу. Она благочестиво поцеловала перстень епископа, пригласила его в дом, подтвердила известие о помолвке.
– Мы решили не устраивать пышного обручения, так как времена сейчас смутные и герцог, супруг мой, не желает привлекать внимание к союзу с Бургундией.
Она улыбнулась милой, доброй улыбкой. В сумерках она казалась моложе своих лет – все еще по-девичьи стройная, большеглазая, с тонким правильным носом, с темными завитками волос, выбивавшихся на висках из-под расшитой каймы покрывала. В одном ее повороте головы было больше аристократизма, чем во всей наряженной в тяжелый бархат и золото грузной фигуре ее брата. Он сидел в зале усадьбы подле Роберта, за длинным уставленным яствами столом. В другом конце залы слуги на открытом очаге готовили кушанья, но переговаривались очень тихо, чтобы не мешать сановной беседе вельмож. Да, во всем этом обручении не было помпезности, какую так любит франкская знать, и лишь яркое пламя на стоявших вокруг стола высоких треногах придавало некую праздничность обстановке.
Франкон мельком бросил взгляд на игравшего у огня с собакой подростка, сына Роберта и Беатриссы, принца Гуго. Он был одет по-домашнему – в холщовую тунику и узкие штаны. Так же просто были одеты и сидевшие за столом, кроме любившего рядиться Герберта Вермандуа, да еще, пожалуй, невесты. Но ее можно было понять. Ее яркое желтое платье и мерцавшая крупными каменьями золотая гривна вокруг тонкой шейки явно были надеты, чтобы понравиться Раулю.
Церемония обетов и обмена кольцами, по-видимому, уже произошла, и юная Эмма Парижская с удовольствием разглядывала сверкающее кольцо на безымянном пальце. На Франкона глянула лишь мельком, что-то ласково говорила лениво улыбавшемуся жениху. Он ей явно нравился, и лишь когда Франкон рассыпался в цветистых поздравлениях, соизволила улыбнуться и ему.
«Красивая девочка, – подумал Франкон. – Выглядит моложе своих лет, почти как подросток, хотя ровесница Эммы, и ей, должно быть, уже лет двадцать».
Когда герцогиня Беатрисса велела ей и Гуго идти почивать, на лице невесты появилось совсем по-детски капризное выражение. Она глянула на отца, потом на жениха, но, поняв, что их сейчас интересует только тучный епископ, покорно покинула зал.
Франкон занял оставленное для него место за столом, обменялся несколькими любезными фразами с гостями Роберта. Помимо самого герцога, Герберта Вермандуа и Рауля Бургундского, на обручении присутствовали ближайший советник Роберта аббат Далмаций – тучный монах, с аппетитом обгладывающий кость; благочестивый епископ Шартрский с прокушенной рукой, зябко кутающийся в вышитую пелерину, явно чувствовавший себя неважно. На Франкона он глянул угрюмо, хотя его широкий, собранный в хмурые складки лоб с глубокой бороздой, словно навсегда припечатал к его лицу выражение мрачной, почти злой, озабоченности.
Подле благочестивого епископа Франкон с невольным удивлением заметил Эбля Пуатье, человека из явно чуждого Роберту клана – красивого мужчину, непринужденно развалившегося в кресле и небрежно кормившего из рук рослую рыжую борзую. Тот поймал пристальный взгляд епископа Руанского, улыбнулся, чуть скривив рот. Улыбка вышла едва ли не презрительная, нехорошая.
Франкон поспешил отвести взгляд. Наблюдал, как кухари поднесли вертеп куропаток прямо с огня, пряно пахнущий острыми приправами. Кровчий открыл новый бочонок вина. Девушка-рабыня спешно убрала со стола объедки. Эбль не преминул игриво, но ощутимо, шлепнуть ее пониже спины.
Герцогиня Беатрисса чуть нахмурилась. Она всегда любила благочестивые манеры и сейчас была покороблена поведением Эбля. Но герцог Роберт успокаивающе улыбнулся жене, взял со стола чашу, звякнул перстнями о ее чеканный край. Другие тоже выпили, однако Франкон отметил, что ни один из сидевших за столом не был во хмелю, наоборот, они напряженно следили за ним. Франкона разбирало любопытство, но он никак его не проявлял. Изящно ополоснув в поднесенном слугой тазу пальцы, стал разламывать куропатку.
– Отменно, отменно, – похвалил он стряпню. – Немного лишне добавлено перца, но вполне вкусно.
От епископа не ускользнуло, что присевший к столу Ги Анжуйский – единственный, кто проявляет нетерпение и напряженно глядит на греющего в ладонях чашу с вином герцога. Итак, сделал вывод Франкон, вызвали его в связи с каким-то решением именно герцога, а тот достаточно благороден, чтобы дать Руанскому прелату спокойно поужинать.
Однако первым заговорил Эбль из Пуатье.
– Вы всех нас удивили сегодняшней речью. Кто бы мог подумать, что вы желаете гибели своему благодетелю – язычнику Роллону?!
– Весьма прискорбно, что вы превратно меня поняли… – с досадой, прожевывая мясо, заметил Франкон. – Все, о чем я пекусь, так это о приобщении правителя Нормандии, а с ним и его поданных, к сонму христиан. Гибель же Ролло, – упаси Господи, – только повлечет за собой анархию в Нормандии, и тогда все эти языческие князьки вновь примутся совершать набеги на христиан.
– Послушать вас, так Ролло едва ли не защитник франков, – фыркнул Герберт Вермандуа.
– И в какой-то мере это так, – похрустывая жареным крылышком, кивнул Франкон. – Возможно, звучит парадоксально, но именно он удерживает язычников, хотя и до того часа, пока сам не прикажет – ату! Но до того у франков есть время для объединения. Прискорбно лишь, что они не желают воспользоваться подобным шансом.
– Насколько учит нас опыт, – медленно начал бургундец Рауль, – ни одно объединение франков против северян не имело за собой успеха.
– Вы еще вспомните, что норманны – это бич Божий, – хмыкнул Франкон. – Ваш отец, благородный господин, получил прозвище Заступника лишь потому, что отбил норманнов, но никак не изгнал их. Хотя и мог.
– Он изгнал их из Бургундии!
– То-то и оно. Каждый из франкских сеньоров печется лишь о своих владениях, но с удовольствием слушает рассказы, как норманны громили соседей.
Эбль Пуатье вдруг громко расхохотался.
– Интересно, как бы Роллон отнесся к вашим подстрекательствам? Вы только что хвалили его, но вы же желаете, чтобы мы разгромили и уничтожили его. И при этом утверждаете, что хотите лишь спасти его душу от геенны огненной.
Франкон был слишком занят едой, чтобы сразу ответить, и епископ Шартский Гвальтельм имел время вставить:
– В Священном Писании сказано – побеждай зло добром. Вы же призываете нас к войне, и неизвестно: не с подачки ли это Роллона вы провоцируете новую резню, или же искренне радеете о погибели вождя норманнов.
Франкон перестал жевать и в упор поглядел на епископа.
– А кто вам сказал, что франкам под силу победить Ролло? Вот ослабить его, вынудить к принятию своих условий – вот для этого стоит рискнуть. Пока он не объединил всех норманнов, и тогда уже будет поздно.
– Но вы-то у себя, в Нормандии, лишь богатеете из-за набегов, – заметил наконец оторвавшийся от кости воин-аббат Далмаций. – Или вам мало – и вы желаете новой войны, чтобы новые обозы с награбленным добром прибыли в Руан, и ваш благодетель Роллон или же его языческая супруга-христианка принесли новые пожертвования на соборы своей столицы.
«Они мелют просто чушь, – с досадой подумал Франкон, – однако, несомненно, хотят испытать меня, дабы заручиться поддержкой».
– Вам нечего оскорблять меня недоверием, – глядя по очереди на присутствующих, заметил он. – Я франк, и мне горестно знать, что мои соотечественники терпят поражения в войнах с норманнами. Однако я продолжаю утверждать, что этих завоевателей лучше иметь в союзниках, ибо их власть укоренилась, но союз с ними возможен лишь на условиях, что вы начнете воспринимать их как равную силу, а не как неприятелей, с какими вас примиряет лишь бессилие.
На красивом лице Эбля появилось яростное выражение.
– Крест честной! Да этот поп просто издевается над нами! Морочит нам голову, то мечтая об объединении сил против норманнов, то утверждая, что все мы не чета его Роллону.
Франкон предпочитал разделываться с куропаткой. Заел ее миндалем, следил, как кровчий наливает в кубок вина. Над его поверхностью появились мелкие брызги, аромат спелых сдобренных пряностями плодов приятно защекотал обоняние. Когда епископ пригубил бокал, то заметил краем глаза, как герцог Нейстрийский сделал рукой жест слугам удалиться.
«Вот оно, – понял Франкон, – теперь он заговорит по существу».
Видел, как Роберт переглянулся с остальными. Заговорил неторопливо.
– Надеюсь, ваша вера в силу Ролло не помешает вам оставаться и нашим добрым союзником. Ибо то, о чем мы намерены вам сообщить, требует полного доверия с обеих сторон и нашей полной убежденности, что все ваши призывы к объединению – не просто упражнения в красноречии.
Теперь Франкон в упор глядел на Роберта.
– Разве у сиятельного герцога за все годы нашего общения не сложилось мнения, что в решительные минуты я всегда проявляю себя его союзником?
Роберт по-прежнему сжимал обеими руками чашу. Глядел на нее так, словно ничто, кроме узора на стенках, его не интересовало.
– Хотел бы я знать, как поживает наша родственница Эмма.
Франкон вздохнул. Подумал, что Роберт намекает на тот случай, когда епископ помешал похищению девушки.
– Эмма из Байе, после случившегося с ней зимой несчастья, – осторожно начал Франкон, – вполне оправилась и по-прежнему пребывает в добром здравии. Смею заметить, милостивые господа, что она так же владеет сердцем Роллона и остается совершенной красавицей.
– О, тогда она может, как Елена Троянская, послужить отменным поводом к войне, – заметил аббат Далмаций, и Франкон так и впился в него взглядом. Почувствовал, как оживился сидевший рядом Ги Анжуйский. На лицах остальных же читалось явное любопытство. Один Роберт Нейстрийский оставался невозмутимым. Говорил медленно, машинально проводя унизанной перстнями рукой по холеной бородке.
– Насколько верны сведения, что Роллон подписал с Карлом Простоватым перемирие лишь потому, что стремился вернуться к своей избраннице, которая находилась не совсем в добром здравии?
– Они верны абсолютно, – заметил епископ.
– Итак, эта женщина так важна для Роллона, что он готов пойти ради нее на все?
Франкон еще не понял, к чему этот разговор, но заметил, как сразу обострилось внимание всех сидящих за столом. Итак, дело в Эмме. Но какую роль уготовили этой так презираемой среди франков «нормандской шлюхе» все эти важные сеньоры?
– Дьявол и преисподняя! – вдруг стукнул кулаком по столу Эбль. – Ответьте во имя неба, Франкон, готовы ли вы нам помочь, если мы заманим Ролло в ловушку и вынудим его принять наши условия?
Епископ заметил, как на спокойном лице Роберта появилось досадливое, почти злое выражение. Он недовольно покосился на Эбля, в то время как остальные зашевелились, заерзали, занервничали, но все явно ожидали, что же ответит прелат. Но Франкон медлил. Не спеша поковырял отточенным ногтем мизинца в зубах.
– А приманкой, как я догадываюсь, должна послужить именно Эмма из Байе?
Теперь он глядел только на Роберта. Герцог откинулся на спинку стула, положил руки на резные подлокотники.
– Дело в том, что один из дьяков-писцов, из тех, что присутствовали сегодня в зале капитула, оказался шпионом Роллона и явно слышал, как вы призывали франков к союзу против норманнов. О, не волнуйтесь. Мои люди схватили его, и он не попадет в Нормандию до тех пор, пока вы не изъявите согласия помочь нам.
Франкон нервно стал слизывать жир с пальцев. Насколько он знал Роберта, тот никогда не угрожал зря. Видимо, он и в самом деле не доверял Франкону, или же дело, которое ему хотели предложить, и впрямь столь серьезно. Проклятье! Ему бы самому пора было сообразить, что Роллон – уже не тот простак-варвар, который полагался лишь на силу своего оружия. Становясь цивилизованным, он перенимал у франков не только умение допрашивать людей в пыточной, но и засылать своих соглядатаев.
– Вы медлите, Франкон? – услышал он негромкий вопрос Роберта.
– Думаю, у меня нет выхода. В чем же заключается ваш план?
Роберт согласно кивнул.
– Нам надо выманить Ролло из Нормандии еще до того, как он объединит всех викингов для решительного похода. Мы же, в свою очередь, примем ваши условия и заключим союз меж всеми находящимися здесь, чтобы нанести ему решительный удар. И местом нашего объединения, местом ловушки станет город Шартр.
Епископ Шартрский Гвальтельм принял вид мученика, возвел очи горе и согласно кивнул.
– Мы избрали Шартр, так как это один из наиболее укрепленных городов, где Роллон может застрять надолго, в то время, как Рауль приведет войско из Бургундии, а Эбль – из Пуатье. Мы окружим его и вынудим принять наши условия – и он отступит из земель Вермандуа и Иль-де-Франса и примет крещение. Видите, наши желания совпадают, Франкон, и вам нет смысла отказываться от нашего предложения.
Франкон задумчиво пожевал губами.
«Они хотят прослыть крестителями Ру, особенно герцог. Ведь тогда его престиж во Франкии превзойдет авторитет самого Каролинга, а Роберту, рвущемуся к власти, только этого и надобно. Немудрено, что он пошел на сговор с этими правителями втайне от короля. Не стоит и спрашивать, ведомо ли об их союзе Простоватому. Однако при чем здесь Эмма? Ее охраняют, как зеницу ока, и если эти сеньоры и хотят сделать ее приманкой, то им следует припомнить, сколь неудачными были все предыдущие попытки ее похищения, а ведь как невеста брата Ролло она была куда хуже оберегаема, нежели теперь, когда она стала почти что королевой Нормандии».
Когда он высказал свои сомнения вслух, Роберт согласно кивнул.
– И тем не менее, если Эмма окажется в Шартре, Роллон немедленно последует за ней. Всем известно, какова привязанность к ней Роллона, но мы надеемся, что нам при вашей помощи удастся похитить Эмму.
– При моем участии? Я не ослышался ли? – Франкон оторопело поглядел на собравшихся. – Клянусь Вифлеемской Богородицей, но у меня еще не пропало желание сохранить голову на плечах, ибо, сдается мне, ее место именно там.
– Клянусь всеми святыми! – подскочил Эбль. – Я ведь говорил вам, что этот поп струсит и забудет все свое красноречие, каким он пленял нас сегодня, и захочет, чтобы мы без него выгребали каштаны из золы.
Теперь Роберт улыбнулся. Заметил, что Франкон достаточно разумен, чтобы не позволить им направить его красноречие против него же, дабы скрыть смысл своих речей от Ролло. И он примет все их условия. К тому же их планы насчет крещения язычников совпадают, ибо он советовал силой смирить Роллона. Под Шартром же у Роллона не будет иного выхода. И герцог стал объяснять, насколько удобной ловушкой для норманнов окажется Шартр и к каким великим последствиям может привести, если Ролло попадет в нее.
Франкон почти не слушал его. Он лихорадочно искал выхода. Нет, он совсем не желает, чтобы Ролло уличил его в предательстве, как и в попытке похищения его жены. Пожалуй, в похищении и был какой-то смысл, но эти люди не понимали, что Ролло недоверчив и проницателен, как царь Ирод, и у него просто нюх на измены, а Франкона прошибал пот при одной мысли, что его могут в чем-то заподозрить.
Он воспользовался первой пришедшей в голову мыслью и, перебив Роберта, стал говорить, что весь их план с приманкой в лице Эммы может потерпеть крах, ибо, несмотря на кажущееся согласие меж Роллоном и его женой, их семейная жизнь изобилует ссорами, причем Эмма нередко грозится покинуть Ролло, поэтому ее внезапное исчезновение может быть расценено как побег. А тогда Ролло, не имеющий привычки прощать предательства, вряд ли согласится срывать план завоевания Франкии ради того, чтобы очертя голову вести своих людей к хорошо укрепленному Шартру.
Закончив речь, Франкон был удовлетворен тем, как скисли лица собравшихся. Однако Роберт оставался невозмутимым.
– А если Эмма исчезнет вместе с наследником?
Франкон только заморгал.
– Воистину, вы говорите невозможные речи, миссир. Гийом Нормандский еще дитя, но вместе с тем он пока наша единственная надежда, что когда-нибудь Нормандия станет христианской. К тому же я не мыслю, как вы хотите похитить возлюбленную Ролло, да к тому же еще с младенцем.
Возможно, он сказал это излишне запальчиво, ибо если судьба Эммы как не оправдавшей его надежды его не очень-то волновала, то этот мальчик, его крестник, был дорог епископу не только как христианин, но и как ребенок, к которому он прикипел всем своим старческим одиноким сердцем. В это время Далмаций повернулся к Роберту.
– Я думаю, настало время ознакомить преподобного епископа Руанского с нашим планом.
Герцог согласно кивнул, сплел пальцы, глядя поверх них на Франкона своими пристальными темными глазами.
– Насколько известно, одним из условий нынешнего мирного договора с Карлом, с вашей легкой руки, стало возвращение в нормандский монастырь Святого Адриана, близ местечка Эвре, мощей этого святого. Воистину, Карлу не следовало брать на себя смелость в этом вопросе, так как останки этого святого покоятся в моих владениях, однако я, пожалуй, готов их вернуть при условии, что вы, как глава нормандских христиан, организуете шествие в Эвре, куда будут доставлены мощи Святого Адриана. Подобное не вызовет к вашей особе никаких подозрений, и вся трудность для вас заключается лишь в том, чтобы уговорить Эмму принять участие в крестном шествии для встречи мощей. И она должна взять с собой сына. Дальнейшее уже не будет зависеть от вас.
Франкон перевел дыхание. В том, что ему предлагал Роберт, не было ничего опасного лично для него, а про себя он отметил, что вряд ли он будет настаивать, чтобы Эмма взяла в дорогу Гийома. Однако теперь Франкону стало любопытно, как же задумал Роберт похитить племянницу, ибо нет сомнений, что она отправится в путь с большим эскортом и внушительной охраной. И Франкон не преминул заметить об этом слушателям, причем не захотел скрыть иронии в голосе.
Роберт чуть улыбнулся, а среди присутствующих произошло какое-то движение.
– Дело в том, досточтимый отец Франкон, – начал Роберт, – что у нас есть человек, который клятвенно заверил, что он сможет выманить Эмму с ребенком в лес, где мы будем ее ожидать.
Помимо воли Франкон повернулся к Ги Анжуйскому, однако тот сидел потупясь, на глядевшего на него Франкона бросил будто даже смущенный взгляд исподлобья.
«Нет, этот не чета Роллону, – подумал Франкон, – Эмма ради него не станет рисковать своим благополучием».
Но в этот момент Роберт обратился к супруге:
– Думаю, настало время познакомить епископа Руанского с дамой из Этампа.
Франкон был несколько озадачен, что герцог отдал распоряжение привести «даму из Этампа» не обычному прислужнику, а собственной жене. Это могло означать две вещи: во-первых, эта таинственная особа столь приближена к герцогу, что проживает если не в одних, то в смежных покоях с Беатриссой. А во-вторых, герцог желает, чтобы как можно меньше людей знали о ее присутствии здесь.
Франкон ощущал на себе взгляд Робертина, прямой, испытывающий. Даже при неровном освещении от горящих в чашах на треногах огней это было заметно. А рядом нервно перебирал четки Ги Анжуйский. Франкон даже на расстоянии чувствовал его напряженность. Этот, пожалуй, наиболее других заинтересован в похищении Эммы. К пище не притрагивался, в то время как Эбль, Герберт Вермандуа и остальные продолжали спокойно трапезничать.
Самым невозмутимым и словно бы не реагирующим на происходящее казался сидевший подле Роберта аббат Далмаций, полусвященник, полувоин, хороший стратег, но плохой поп, человек невежественный, но обаятельный и неглупый. Недаром Робертин сделал его своим приближенным и доверил ему командование большинством своих вавассоров. Сейчас он невозмутимо жевал изюм, заедая его засахаренными фруктами и зеленью, и даже дружелюбно подмигнул наблюдавшему за ним Франкону.
Наконец сзади раздался шелест женских одежд, зашуршал под шагами подошедших устилавший пол тростник. Сначала из полумрака появилась Беатрисса. Шедшая за ней женщина была гораздо выше, двигалась, как плыла. Ее длинная, почти до колен, палла была темного цвета, как у монахини, и это сходство усиливал большой серебряный крест на груди. Лицо почти скрывал надвинутый на глаза край паллы. Приблизившись, она поклонилась епископу, взяв его руку в свои, приникла к его перстню.
– Отец мой, благословите.
Франкон вздрогнул. Он узнал этот низкий тягучий голос, скандинавский акцент, но все еще словно боялся поверить своей догадке, и, когда женщина подняла к нему лицо, невольно перекрестился.
– О, великий Боже! Снэфрид?
Ошибиться было невозможно. Эти глаза – длинные, чуть раскосые, один блекло-голубой, другой – темный, как ночь… Да, перед ним, несомненно, была первая супруга язычника Роллона, та, кого в Нормандии все величали Белой Ведьмой.
Франкон еле перевел дыхание. Растерянно взглянул на Роберта, на Беатриссу, потом опять перевел взгляд на Снэфрид. Видел, как Лебяжьебелая медленно выпрямилась. Она стояла, сцепив тонкие белые пальцы, голова опущена смиренно. Она держалась, как христианка, но крест на ее груди казался епископу кощунством.
– Что означает сие?
Ответил герцог:
– Преподобный отче, позвольте представить вам нашу подданную, госпожу Агату из Этампа, нашу верную союзницу.
Франкон все еще ничего не понимал и вздрогнул, когда Эбль из Пуатье громко расхохотался.
– Не правда ли, такую красавицу тяжело забыть, Франкон, какое бы имя она ни носила!
И он поведал епископу, как эта женщина, оставив викингов, прибыла к нему, заявив, что готова принять крещение. После этого она испросила разрешения отбыть к герцогу Роберту, ибо имела к нему дело. Роберт принял ее милостиво и даже дал ей господский манс, земли с литами и крепостными в районе города Этампа, в самом центре Робертинских владений. Она, в свою очередь, поведала герцогу об основных местах стоянок язычников, указала все их слабые оборонные места, что и дало возможность Роберту почти захватить Вернон, а также потеснить норманнов на Луаре.
Именно она предложила план похищения Эммы, заверив, что Ролло, который под Сен-Мишелем готов был погибнуть в водах прилива ради спасения рыжей девушки, не задумываясь последует за ней куда угодно, и франкам не составит труда заманить его в западню.
Во время этой речи Франкон постепенно пришел в себя. И теперь он понял куда более, чем ему поведали. Он внимательно вглядывался в Снэфрид, спокойную, невозмутимую, с лицом бледным и словно бы безучастным. Она была все еще красива, эта женщина, но даже при неровном свете факелов было заметно, как сильно она постарела – деформировалась, словно измялась линия бледных губ, отяжелели линии шеи и подбородка, от крыльев носа пролегли вялые складки.
Время все-таки подчинило себе Белую Ведьму, и, видимо, чувствуя это, она решилась оставить своего нового возлюбленного Рагнара, не дожидаясь, пока он сам даст ей понять, что ему нужна более молодая и плодовитая жена. Поэтому-то она и решилась принять крещение, ибо теперь ей нужны были новые покровители и союзники.
Первым из них она выбрала Эбля, известного своей слабостью к красивым женщинам. А пленив его, она заставила всех забыть о своем кровавом прошлом, и позже, то ли понимая, что могущество Робертина превосходит власть «короля Пуатье», то ли сообразив, что Эбль не оставит ее при себе, если английский монарх ответит согласием на сватовство к его дочери, либо по каким-то другим причинам прибыла к герцогу, который дал ей земельные угодья в своих владениях. Но Роберт – не Эбль, он не так падок на женские чары, и раз он возвысил Снэфрид и даже приблизил к своей особе, то, значит, ей было что предложить взамен.
Все эти мысли с молниеносной быстротой проносились в голове Франкона, пока он краем уха ловил вялую, бесцветную речь герцога о том, что эта женщина, в прошлом язычница и разбойница, искренно уверовала в учение Христа. Франкон ни на миг не допускал, что Снэфрид искренна в своей вере, не верил в ее показное смирение и напрямик осведомился, какое значение имеет новоявленная Агата из Этампа к плану похищения Эммы. Заметил, как по устам финки при этом проскользнула легкая недобрая улыбка.
Говорил Роберт:
– Вы хорошо знаете сию женщину, Франкон. И вам должны быть известны некоторые ее э… особые способности.
– Какие у нас в Северной Нейстрии все называли колдовством, – уточнил епископ.
– Назовем их мягче – волшебством. Ибо не верить в сверхъестественные силы, значит, усомниться в текстах Библии и поставить под сомнение эпизод с Аэндорской волшебницей.
Франкона только позабавило желание Роберта уличить его в незнании Священного Писания, и он тут же сослался на то, что Бог очень строго повелел беречься чародейства, приказав «не ворожите и не гадайте». Роберт же, как и большинство присутствующих, не был силен в теологических спорах, а единственный, кто мог аргументированно потягаться с Франконом, епископ Шартский, был слишком занят своей раненой рукой, чтобы вступать в диспут. К тому же Роберт тут же пресек все сомнения, сказав, что Снэфрид готова им помочь заставить прийти к ним Эмму.
– Есть у меня власть над этой женщиной, – тихо начала Снэфрид, – и я обязуюсь велеть ей выйти куда угодно, если мой господин Роберт прикажет мне сделать это.
Герцог довольно кивнул.
– Агата из Этампа уже демонстрировала нам свои удивительные способности. Поэтому если вы сможете заставить Эмму с сыном на время уехать от Роллона – а встреча мощей Святого Адриана как раз прекрасный повод для этого, то эта женщина вызовет ее туда, где ее будем ожидать я и мои люди. Мы отвезем Эмму и мальчишку в Шартр, куда, нет сомнения, правитель языческих земель последует и по зову сердца, и для того, чтобы не быть осмеянным своими подданными как человек, у которого похитили жену.
– Но при чем здесь младенец Гийом? – не унимался Франкон.
– Дьявол, да он издевается над нами! – воскликнул потерявший терпение Герберт Вермандуа.
Франкон никак не отреагировал на его вспышку. Вермандуа можно было понять, так как его земли особенно пострадали в эту зиму. А вот Роберт… Франкон глядел в неподвижное лицо Снэфрид. Так вот за какую услугу она добилась земель от Роберта! Она, видимо, достаточно уверена в своих силах, раз могла убедить и его. А она ненавидит Эмму, и сейчас явно испытывает торжество от предстоящей мести.
Епископ вдруг словно почувствовал, как за невозмутимой оболочкой Снэфрид клокочет огненная лава гнева и ярости, а между тем на ее лице не дрогнул ни один мускул. И он ясно осознал, что перед ним стоит само воплощение зла.
Эта языческая ведьма все же дождалась своего часа! И он, благочестивый Франкон, вынужден потворствовать ее мести и потому, что связан с этими людьми как христианин, и потому, что сам дал им шанс погубить себя в случае неповиновения, ибо во всеуслышание на соборе предлагал им силой принудить Роллона войти в купель.
Выходит, у него нет выбора. Он не посмеет им помешать, не посмеет посвятить во все Роллона, и если он готов пожертвовать Эммой, то малыш Гийом… О, святые угодники, только не Гийом!
– Как мы должны понимать ваше молчание? – вывел его из оцепенения негромкий вопрошающий голос Роберта. Его темные брови сошлись к переносице, в лице появилось нечто, не предвещающее ничего хорошего.
И все же Франкон решился.
– Одно слово, миссиры. Всем известно, что эта женщина имеет все основания недолюбливать Эмму. Готовы ли вы отдать жизнь и судьбу Гийома в руки отвергнутой жены Роллона? Кто знает, передаст ли она вам ту, на которую вы возлагаете такие надежды, или посчитает нужным свести счеты с соперницей сразу?
Ги Анжуйский резко повернулся. Он впервые подал голос:
– Та, о ком вы говорите, подвергает свою душу куда большей погибели, живя в блуде с демоном Ру. Что же касается этой женщины… То я неотлучно буду при ней, дабы из рук в руки принять Эмму. К тому же…
– К тому же, – перебил его Роберт, – никто просто так не решится отказаться от поместья с двенадцатью бонуариями пахотной земли, с шестью арпиенами луга и виноградника.
Франкон пожевал губами. Зная Снэфрид, он не очень верил в ее меркантильность, хотя когда не за горами старость… Но куда больше он верил в заботу об Эмме этого анжуйца.
И тогда он возвел очи горе.
– Да свершится воля Божья. Я готов помочь вам и удалить Эмму от Роллона.
А про себя он подумал, что сделает богоугодное дело, если спасет от этих волков маленького Гийома.
Он еще какое-то время беседовал, обсуждая подробности похищения. Франкон так и не заметил, когда удалилась Снэфрид. Она точно растаяла во мраке сводов. И так же беззвучно она вновь появилась перед ним, когда он в сопровождении Ги Анжуйского вышел из усадьбы.
Ги только отошел к конюшням, чтобы привести мула и растолкать задремавших на сеновале охранников, как Франкон оказался лицом к лицу с бог весть откуда возникшей Снэфрид. Он отшатнулся, когда она сжала его локоть с недюжей для женщины силой.
– Только попробуй что-то сорвать, колокольный страж, – произнесла она на своем языке, но так невозмутимо, словно вновь просила у него благословения. – Только рискни, и я присоединю тебя к числу моих недругов, а моя месть всегда находит того, кто имел несчастье стать мне поперек дороги.
Теперь это была прежняя Снэфрид. Еле различимая в полумраке, она показалась ему еще более жуткой. Франкону с трудом удалось удержать дрожь в голосе, когда он, потирая локоть, произнес:
– Ты все же дождалась своего времени, Снэфрид.
Уголки ее губ чуть приподнялись на совершенно неподвижном лице.
– Когда-то я поклялась, что отомщу. Отомщу им обоим. И мое время пришло. Нет, поп, я не хочу убивать их, но я не позволю этим двоим, ненависть к которым у меня все возрастает, и далее наслаждаться своим счастьем. Я разобью им сердца. И эта рыжая узнает, каково это, когда он откажется от нее, уличив ее в предательстве ради франков. А если не откажется… Что ж, значит, он глупец, и я отомщу ему, лишив его королевства, загнав в ловушку, отдав этим псам, которые считают себя христианами, но вмиг превратятся в волков, едва почувствуют запах его крови.
По спине Франкона прошел холодок от металла, зазвучавшего в ее мелодичном голосе.
– Ты так уверена, что твоя месть свершится?
– О, великий Один – это так! Ибо не зря я приползла на брюхе к франкам. И я гадала на рунах все это время, пока они не предсказали мне, что этим двоим больше не быть вместе. Слышишь, Франкон, судьба разведет их, и роль судьбы исполняю я!
Во дворе замелькал свет факела. Ги вел к крыльцу взнузданного мула для епископа. Франкон успел поймать Снэфрид за край полы.
– А ребенок?
– Что до этого ублюдка – то кого он интересует? Однако…
Отблеск факела в руке Ги осветил на миг лицо финки – искаженно-спокойное в своей ненависти. В следующий миг она отступила в тень ниши, словно ее опять принял мрак. Всю обратную дорогу Франкон только и думал, что сделает все, чтобы уберечь своего крестника от ярости Белой Ведьмы.

3

Когда Эмма с сияющими глазами сообщила Ролло, что желает с епископом Франконом присутствовать при передаче Нормандии мощей Святого Адриана, он лишь потянулся всем своим большим сильным телом.
– Ты не поедешь!
– Но это великая честь для Нормандии! Возле мощей святых происходят чудеса исцеления, предзнаменования. К ним тянутся вереницы паломников и…
– Ты не поедешь, – не повышая тона, прервал ее Ролло. – И если я, чтобы сделать тебе приятное, настоял на возвращении мощей, из этого еще не следует, что тебе стоит брести под хоругвями, встречать какого-то высохшего в гробу покойника.
– Не богохульствуй, Ру!
Она сдержала себя, подсела к нему, обняла. Но тотчас сердито зашипела, уколов запястье о заколку его фибулы. Хотя она уже заметила, что лаской может добиться от Ролло куда большего, однако ее темперамент не давал сил притворяться, и гневные молнии, сверкавшие в глазах, выдавали ее состояние куда сильнее, нежели слабые попытки ласково улыбнуться.
Ролло глянул, как она дует на запястье, пожалел, попытался привлечь к себе.
– Ну, рыжая, ты ведь у меня не дурочка. Клянусь копьем, ты сама должна понимать, что мое перемирие с Карлом никак не повлияло на наши отношения с иными франками, и они знают, что мы готовимся к большому походу, поэтому в любой миг могут сделать вылазку в мои земли. Тебе просто опасно сейчас покидать Руан. Я буду сам не свой, если тебя не будет рядом.
Эмма улыбнулась, но приободренная его нежным тоном стала объяснять, что ей важно как христианке и жене правителя присутствовать при передаче мощей. Она ведь может выехать с надлежащим эскортом, хорошей охраной, к тому же никто из франков не решится спровоцировать резню там, где будет мирная процессия с мощами из опасения кары небесной.
Она умолкла, поняв, что Ролло ее совсем не слушает. Он снял с насеста охотничьего кречета, дул ему в перья, почесывал палочкой. Потом кликнул сокольничего, стал справляться о самочувствии птицы.
– Ты не ответил мне, Ролло! – нахмурившись, напомнила Эмма.
– Разве? Клянусь Тором, я уже все сказал.
Она вышла, резко хлопнув дверью.
Это было лишь начало ссоры. Эмма решила во что бы то ни стало настоять на своем. Франкон объяснял ей, как важно, чтобы она отправилась в Эвре. Если франки узнают об этом, она значительно возвысится в их глазах. Сам герцог Роберт говорил об этом, а Эмма, сколько ни пыталась убедить саму себя, что ее не должно волновать отношение ее знатных родственников, все же страстно желала быть признанной, чтобы ее ребенок оставался законным наследником правителя Нормандии.
– Ролло не сможет удержать нас в Руане! – кипятилась она, рассказывая епископу, что Ролло противится ее поездке. – Он слишком занят подготовкой к войне, его подолгу не бывает в городе, и я все равно улучу момент, когда смогу взять Гийома и примкнуть к вашему крестному ходу.
– Но Гийома-то брать необязательно, – замечал Франкон, отводя глаза. – Зачем брать в столь трудный путь девятимесячного малыша?
Нет, Эмма и слышать не желала о том, чтобы оставить сына. К тому же ей, супруге правителя, уже давно надо было объехать владения Ролло, показать подданным и себя, и наследника. А ее появление в Эвре с Гийомом докажет, как она высоко чтит христианскую религию и сколь много надеется для нее сделать.
Епископу почти не пришлось уговаривать ее, так она сразу загорелась идеей присутствовать при возвращении в Нормандию мощей святого. Порой, увлекшись предстоящей миссией, она даже представляла, как уговорит и Ролло сопровождать их. У Франкона округлились глаза, отвисла челюсть.
– Господи Иисусе!..
Он торопливо крестился. Начинал объяснять своей духовной дочери, что одна весть, что страшный Ру прибудет в Эвре, может сорвать акт передачи мощей, ибо если франкские миссионеры и почтут за честь передать святыню в руки христианской повелительницы Нормандии, то в руки язычника Ру… О, только не Ру! Одного напоминания о том, как этот язычник громил христианские храмы, будет довольно, чтобы сорвать встречу под Эвре. Ну а Гийом… Тут Франкон становился красноречив, как Демосфен. Доводы следовали за доводами, и Эмма терялась. Но не могла и представить, что она хоть неделю сможет прожить без своего сокровища, без своего маленького Гийома.
Она возвращалась во дворец, холодно кивала Ролло. Все уже знали, что меж супругами произошла новая ссора, но говорили об этом как о чем-то обыденном. Все знали, что за периодами холода и неприязни наступали дни, когда эти двое словно надышаться не могли друг на друга. Знал об этом и Ролло, и высокомерная, отчужденная мордочка Эммы его только забавляла. Она могла дуться на него сколько угодно, могла при посторонних обсуждать предстоящую поездку, шить себе одежду в дорогу – он знал, что его слово будет последним.
Эмма подчинится, как подчиняется всякий раз, когда он ночью приходит к ней на ложе, и она, сколько бы ни старалась прикинуться раздраженной, спящей или даже нездоровой, все равно уступает ему, становясь, против своей капризной воли, податливой, шальной. Он знал, что через минуту она будет вся словно гореть, изгибаться и стонать, отвечая его желанию. А потом, нежная и благодарная, дремать у него на плече. Они будут шептаться, дурачиться, смеяться…
Каждый раз Эмма упрямо продолжала попытки заговорить на волнующую ее тему. Ролло тотчас начинал зевать, сказывался усталым и, отвернувшись, притворялся спящим и не переворачивался, даже когда Эмма колотила кулаками по спине. И лишь когда она засыпала, он склонялся над ней, глядел в ее невозмутимое мирное лицо. Слабые отблески от горевшего в подвешенном на бронзовом завитке светильника отбрасывали на лицо женщины волнистые тени. Ролло любовался ею, щекотал ее щеки прядью волос, улыбался, глядя, как она морщит нос, отворачивается. Но когда он обнимал ее, она неосознанным движением доверчиво льнула к нему, и он замирал от прилива чувств к этой хрупкой и беззащитной рыжей девочке. Она вызывала у него такую нежность, что порой он испытывал почти боль.
Он еще не забыл, как когда-то отдал ее на растерзание своим людям и как ее лицо искажалось от ненависти при одном взгляде на него. Сколько же зла было между ними тогда! А потом случилось чудо, и среди крови, грязи и неприязни яркой звездочкой вспыхнул цветок любви.
Теперь он не мыслил жизни без нее. Когда она носила их ребенка, он радовался, но и тревожился за нее. Если бы с ней случилось несчастье во время родов, он бы возненавидел того, кого столь страстно желал – своего наследника. И он был так рад, что все обошлось, что даже простил тайное крещение своего сына.
Гийом был дорог ему и как ее дитя, и как его наследник. Ролло любил возиться с сыном, любил добиваться его улыбки и улавливать в нем черты Эммы. Они оба – его жена и сын – были частью его побед в этом мире, столь же весомыми завоеваниями, как и власть в Нормандии. Как и Нормандия, они принадлежали ему, были его собственностью, и он был счастлив от сознания этого. Он был готов защищать все, что принадлежит ему до самой смерти.
Ролло вдруг вспомнил, как испугался, когда у Эммы этой зимой случился выкидыш и она была при смерти, а он не мог бросить своих людей, пока не подписал перемирие с Карлом Простоватым. После этого он стремглав, загоняя коней, примчался в Руан и не отходил от Эммы ни на секунду, держал ее руку, прозрачную нежную ручку, до тех пор, пока она не проворчала, что он так сжимает ее пальцы, что на них непременно останется синяк. А он расхохотался, поняв, что – раз она ворчит – к ней возвращается жизнь.
Она действительно стала быстро поправляться. Они много времени проводили друг с другом и с сыном. Гийом был великолепным, здоровым ребенком, таким, каким должен быть сын у них с Эммой. И его забавная серьезная рожица, редкие улыбки и милое лепетание восполняли потерю второго ребенка. Они оба верили, что у них еще будут дети, говорили об этом и почти не ссорились, пока Франкон не вбил Эмме в голову эту нелепую идею о поездке в Эвре.
Ролло тяжело вздохнул, откинул руки за голову. Пусть его рыженькая Птичка дуется сколько угодно, он не позволит ей покинуть Руан. И дело не в его неприязни к христианам с их засохшими мощами. Просто сейчас не то время, чтобы его супруга и сын разъезжали по стране.
Конечно, Нормандия прекрасно охраняется, кругом стоят его посты с десятками вооруженных, хорошо обученных воинов, немало и укрепленных фортов, где всегда можно укрыться. Но его люди из Франкии постоянно сообщали, что там что-то происходит, какие-то тайные встречи правителей, на удивление похожие на союз, какие-то передвижения войск, что проходили мимо городов, но потом словно бы растворялись в воздухе.
Все это не нравилось Ролло, разумом он понимал, что это похоже на вполне объяснимую подготовку к обороне, но какое-то внутреннее чутье, чутье дикаря и варвара, предупреждало его об опасности. Нет, не время сейчас отпускать от себя жену и ребенка – он не хочет чувствовать себя уязвимым. Он не сомневался, что в Руане полно шпионов, доносящих франкам о каждом его шаге. Вражеские лазутчики не преминут послать известие, что жена конунга покинула укрепленный Руан.
Конечно, если Эмма выедет с достаточной охраной, вряд ли кто-то решится напасть, но если нападение случится, ему придется начать военные действия раньше намеченного срока, а подобное в его планы не входило. Во-первых, как хороший правитель, он должен закончить сев, дабы зимой Нормандии не грозил голод, во-вторых, необходимо дождаться подмоги своих соотечественников, каких он пригласил из Англии, а в-третьих, его волновали известия с юга, из Аквитании, где разразилась страшная эпидемия оспы, могущая помешать викингам Гароны присоединиться к его походу. Да, нужно было выждать более благоприятного момента. А пока… Пока Ролло все силы отдавал подготовке к войне.
Едва взошло солнце, он покинул еще сонную Эмму. Куда сильнее, чем ее причуды, его занимали планы осадных башен, таранов, камнеметательных машин. У него был неплохой мастер-инженер из мусульман, с которым он проводил большую часть своего времени, а Эмма… Ролло уже привык, что в их отношениях не может быть мира и покоя, и эта ссора со временем сойдет на нет, как и все остальные.
Однако вышло наоборот, и напряжение меж нормандскими супругами достигло апогея, когда в Руан прибыл Бьерн Серебряный Плащ. Ролло и Эмма встречали его на пристани, и когда скальд в своей блестящей серебряной накидке легко перепрыгнул с драккара на бревенчатый настил пирса, Эмма с радостным смехом кинулась к нему навстречу.
У Ролло просто челюсть отвисла, когда он увидел, каким пылким поцелуем обменялись его побратим и жена. Но ему пришлось сдержаться, хотя он и слышал, как за спиной Гаук из Гурне заметил Лодину, что ни одна из степенных скандинавских жен не осмелилась бы вести себя столь откровенно, как эта франкская женщина.
Эмма уже возвращалась к Ролло в обнимку с Бьерном.
– О, Ролло, ты только погляди, как он хорош! – смеялась она. – Настоящий властитель сечи, бурю копий зовущий, не так ли? – добавила на норвежском.
Это рассмешило и Ролло, и Бьерна. Иносказание скальдов в устах христианки выглядело забавным. К тому же Ролло доверял своему побратиму, а в глазах Эммы светилась такая ребяческая радость, что он заставил себя смягчиться. Обнял Бьерна, пока объятие не перешло в борьбу и они стали пытаться повалить друг друга под дружный хохот викингов.
Эмма еле разняла их. Потом ей пришлось ждать, пока Серебряный Плащ приветствовал соратников Ролло – с одними он просто обменивался речами, других радостно заключал в объятия. Но стоило ему лишь на миг остаться одному, как Эмма тут же принялась его расспрашивать: как поживает его маленькая жена Ингрид, построил ли свою стену Ботто, справилась о здоровье Беры, о маленьком Рольве, Лив. Она так долго не имела вестей от них, а, главное, ей хотелось узнать, как прошли роды у Ингрид и кого она принесла своему мужу-скальду.
Бьерн смеялся.
– У меня отличный мальчишка Ингольф. Но франки зовут его на свой лад – Инго. Вылитый дед Ботто, такой же круглолицый, беловолосый и толстый. Отправляясь в Руан, я его и Ингрид отправил к деду с бабкой в Байе, ибо на границе с Бретонью слишком неспокойно. У меня был горячий год, и бретоны поклялись отомстить мне за походы на них. Но они слишком слабы, поэтому я, наплевав на их угрозы, решил поискать воинской славы с Ролло во Франкии.
Он тут же стал сообщать Ролло, что привез с собой викингов из Котантена и отряд из Байе, и все они страстно желают добиться славы и золота под предводительством непобедимого Ролло. Ролло видел их, спускающихся по сходням на пристань. Они сразу отличались от его норманнов как плохим знанием местных наречий, так и внешним видом. Обычаи франков мало повлияли на них, и они, как и у себя на родине, носили штаны из овчины, многие были полураздеты, их шлемы украшали оленьи и турьи рога, некоторые были просто в шкурах, с накинутой на головы пастью рыси или головой кабана с клыками, но оружие у них было превосходное – знаменитой нормандской стали мечи, секиры – любимое оружие северян, рогатины с длинными узкими остриями, утыканные шипами булавы, дротики, копья.
Ролло с удовольствием разглядывал их оружие, обменивался приветствиями. Но вдруг замер. По сходням одного из драккаров осторожно сходила женщина в темном покрывале монахини.
– Клянусь священными родами… Это еще что такое?
Эмма тоже во все глаза уставилась на сошедшую, а через миг изумленно всплеснула руками.
– О, святые угодники! Да это же Лив!
Бьерн смеялся.
– Решили устроить тебе сюрприз, рыжая. Никак в Байе вы были подружками с дочерью Ботто Белого.
Лив двигалась медленно, женственно покачивая бедрами. На ней было черное одеяние монахини строгого покроя, но на Лив оно смотрелось как-то иначе, не аскетично: стянутое шелковой косицей в талии, оно словно бы подчеркивало волнующие линии ее тела. А ее знаменитая улыбка, чувственная и манящая, в синих глазах – целое море обещания.
Эмма была поражена.
– К чему эти шутки с переодеванием?
– Да она и в самом деле монахиня, – засмеялся, притягивая Лив за плечи, Бьерн. – Но такая монахиня, что мои люди забывали грести, когда она прохаживалась меж румбами.
Эмма могла это понять. В Лив с ее вызывающей красотой, безвольным лицом и томным взором было нечто настолько откровенно плотское… Эмме совсем не понравилось, с какой улыбкой окидывал взглядом с головы до ног дочь Ботто ее муж Ролло. Но с самой Лив старалась держаться приветливо, хотя и намекнула, что если та решила стать одной из невест Христовых, то она не позволит ей распутничать под своим кровом.
Лив, конечно же, согласилась, хотя по тому, как призывно она поглядела на принесшего поклажу сильного раба, можно было предположить, сколь твердо она будет придерживаться данного слова. А пока она беспечно оглядывала отведенный ей покой, восхищалась стеклянными шариками в переплете окна, мягкостью перины, тут же попросила у Эммы померить ее жемчужную диадему.
– Кажется, тебе это ни к чему. Ты ведь теперь монахиня.
Но Лив лишь пожала плечами.
– Я сделала это назло отцу. Представляешь, Птичка, он задумал выдать меня за ярла из Котантена, а тот стар, вонюч, да еще и поднял на меня руку, хоть мы еще и не были женаты. А когда я пожаловалась отцу, он лишь сказал, что мне и нужен такой супруг, чтобы мог меня удержать. Что мне еще оставалось, как не стать одной из послушниц в обители святого Лупа и принять обет безбрачия?!
Теперь ты можешь звать меня сестрой Констанцией. Правда, красивое имя? Констанция. Куда лучше, чем Лив. Ну а мои родители пришли в страшный гнев, когда я стала монашкой. Дома мне просто житья не стало, а в монастыре было так уныло, что я постаралась как можно скорее перебраться в Бьернбе, где хозяйкой была моя сестра. Но Ингрид стала после замужества просто невыносима, и когда Бьерн сообщил, что уедет в Руан, я попросила взять меня с собой.
Эмма могла себе вообразить, чем именно разозлила эта монахиня свою младшую сестру. И она старалась держаться с Лив приветливо, но уже вечером во время пира поругалась с нею, заметив, что негоже монахине, принявшей постриг, принимать участие в плясках. Но Лив лишь смеялась. Она изрядно выпила, разрумянилась, и глаза ее вызывающе блестели. Эмме казалось, что никогда еще та не выглядела такой красивой и волнующей, как когда в своем черном одеянии кружила в хороводе, постоянно оказываясь рядом с Ролло.
– И зачем ты только ее привез! – упрекала Эмма Бьерна.
Но скальд лишь смеялся. Он поставил себе целью напоить епископа Руанского, и теперь Франкон в съехавшей на ухо митре втолковывал ему тексты Священного Писания. Потом он словно опомнился, повернулся к Эмме и сквозь икоту стал повторять, что на Троицу ей непременно надо быть в Эвре, дабы присутствовать на передаче мощей Святого Адриана.
– А Гийома оставь в Руане, – тыкал он пальцем в ее колено, настаивал, пока, не потеряв равновесие, рухнул к ее ногам. Сегодня он явно был не в том состоянии, чтобы выслушивать речи Эммы о высылке Лив в одну из женских обителей.
Позже, уже в своей опочивальне, она заметила мужу, что он уж слишком много внимания уделял новоявленной «сестре Констанции». Он же, в свою очередь, гневно высказывал ей за Бьерна. Эмма опешила.
– Но ведь Бьерн – мой лучший друг, он мне как брат. Я рада ему. О, Ролло, разве ты забыл, сколько он сделал, чтобы мы с тобой были вместе?
Однако Ролло, оказалось, был разгневан не на шутку, и Эмма из нападающей превратилась в оборонявшуюся. Они долго спорили, ругались, сходя на крик, пока Эмма, как всегда во время ссор, не пришла в сильное возбуждение и, гневно глядя на Ролло, не принялась срывать с себя одежду, а потом прямо-таки бросилась на него.
И Ролло, все еще в ярости, борющийся со страстью, стиснул ее, стал бешено целовать, повалил на шкуры перед камином. Они сошлись, как двое безумцев, изнемогающих от испепеляющего желания: быстро, неистово, зажигательно. И когда закончили, Эмма оказалась отчасти сидящей на полу, отчасти вжатой в большой деревянный сундук, а спина Ролло была выгнута дугой. И все же они были довольные, мокрые и усталые, благодарно улыбались друг другу. Еле добрались до ложа, заснули, обвив друг друга, больше не думая о ревности. Ролло был доволен уже тем, что Эмма не стала, как всегда, докучать ему разговорами о поездке.
На другой день он увез Бьерна показать готовящиеся блоки для осадных башен, стал объяснять их устройство, когда все будет готово. Скальд усиленно пытался выказать интерес, но проворчал, что викинги редко когда используют подобное и не лучше ли воспользоваться их испытанным методом внезапного нападения.
Ролло постарался подавить раздражение. Бьерну пора понять, что он замыслил не набег на деревни и усадьбы с частоколом, а настоящую войну, где на пути у них встанут целые города, крепости, окруженные крепкими стенами монастыри. Да, скальд никогда не был стратегом, его интересовали лишь слава и удача, о каких потом можно слагать хвалебные песни.
Поэтому Ролло перестал брать Бьерна с собой, предпочтя решать все с более толковыми помощниками Лодином, Гауком, Галем. Но все они, нет-нет, да и замечали Ролло, что его жена слишком много времени проводит с Серебряным Плащом. То они уезжают верхом, то катаются на лодке по Сене и рыбачат, то просто просиживают вместе вечерами, она поет, он что-то сочиняет. Нет, они никогда не бывают наедине и правила приличий соблюдают, однако их явная симпатия столь очевидна, что только слепец ее не заметит. И часто, когда Ролло, голодный и усталый, приходил вечером в покои к жене, то там было полно людей, лилась музыка, слышались песни, смех.
Сезинанда приносила детей, двоих своих и сына Эммы, кормилицей которого была. И Ролло видел, как его серьезный малыш Гийом улыбался Бьерну всеми ямочками, лез к нему на колени, но когда Ролло брал его на руки, начинал сокрушенно хныкать.
– Боги послали тебе отменного сына, – улыбался Бьерн, и сердце Ролло оттаивало. Мирная атмосфера, окружавшая скальда и Эмму, невольно передавалась и ему, и он молчал, хотя порой его пронизывала дрожь, когда он видел, как этим двоим хорошо вместе.
Странное дело, он был больше уверен в Бьерне, нежели в Эмме. Она не скандинавка, она кокетлива, падка на лесть. Ролло всегда казалось, что есть в ней нечто изменчивое. Но будь он проклят, он слишком любит ее. И ни разу не ударил, хотя помимо ее кокетства с Бьерном, она по-прежнему продолжала готовиться к поездке в Эвре.
Настал май. Город украсился зеленью. Люди танцевали и пели, приветствовали май. За городом вокруг шеста майского дерева устраивались танцы, состязания в беге и стрельбе. Пастухи старались пораньше вывести стада в поле, над опоздавшими смеялись, валяли их в траве. И все это среди подготовки к войне, когда кругом были вооруженные воины, пившие брагу в честь своих прошлых и будущих бранных побед.
Война и мир соседствовали. У норманнов приближалось время жертвоприношения богам плодородия, и Ролло собирался отбыть из города через несколько дней, чтобы принести жертву Фрейю близ его города Гурне, где было главнейшее святилище этого Бога. Когда Ролло сообщил об этом Эмме, она согласно кивнула, заявив, что по времени языческий праздник норманнов совпадает с христианской Троицей, когда она будет в Эвре.
– Забери тебя Локи, женщина! – заорал Ролло. – Или ты совсем глупа, или туга на ухо и не слышала моих приказаний!
Эмма спокойно отложила вышивание.
– Паломники уже собрались в Руане и выступают со дня на день. Я дала слово отцу Франкону, что поеду с ними. Но я, так и быть, послушаюсь и откажусь, если ты пообещаешь не уделять столько внимания Лив и наконец-то отошлешь ее в монастырь, где настоятельницей служит Виберга.
Ролло вдруг отвернулся. Машинально стал оглаживать квадраты переплета на окошке. Лив – она преследовала его неотлучно, и ему это нравилось. Диво, что он до сих пор не ответил на ее призыв. Мягкая, податливая, манящая – его словно заволакивало волной этой беспредельной чувственности, когда он обнимал ее в переходах дворца.
– Если бы все монахи были такими, как ты, мои люди уже давно превратились в христиан. – Ему стоило немалого труда разжать руки. – Но я-то никогда не стану поклонником Христа.
Он оставлял ее, хотя и чувствовал себя круглым дураком. Где это сказано, что конунг не может завести себе наложницу? Он же не только не переспал после женитьбы на Эмме ни с одной другой женщиной, но словно даже опасался этого, не решаясь обидеть ее. А она… Какие слухи ходят о ней?! Эти ее вечера с Бьерном, это ее внимание к нему.
Он повернулся к Эмме.
– Хорошо. Я ушлю Лив, и тебе только придется посочувствовать твоей бывшей рабыне, когда дочь Ботто заведет в ее обители свои порядки. Ты же останешься в Руане. И прекратишь порочить себя, бегая за Бьерном.
Они не сказали больше друг другу ни слова. Когда меж ними наступало, вместо обычных вспышек гнева, такое молчание, это был первый знак, что они и впрямь в ссоре и меж ними встала стена отчуждения.

* * *

Больше всего Эмму удивило, что епископ словно бы даже обрадовался, когда она ему заявила, что не сможет примкнуть к шествию.
– Прискорбно, весьма прискорбно, дочь моя, – говорил он, но Эмма была готова поклясться, что он едва не потирал руки от удовольствия. Потом резко посерьезнел, о чем-то задумался, да столь сильно, что словно бы и не слышал, когда Эмма дважды окликнула его. Потом очнулся, стал говорить, чтобы Эмма непременно проводила их до ворот города, и непременно под охраной норманнов, чтобы было ясно, что она остается в городе по воле супруга. Нелепая просьба. Будто Франкон хотел показать кому-то, насколько языческая жена конунга не вольна в своих решениях.
С приездом гостей во дворце было шумно, весело. Это отвлекло Эмму, однако когда настало время крестного хода и она выехала проводить паломников, то чуть не расплакалась. Франкон благословил ее, не выходя из крытого, устланного коврами дормеза. Монахи несли кресты и вышитые хоругви. Дьяконы махали кадильницами. Паломники-христиане двигались попарно в простых темных одеждах. Слышалось пение псалмов.
Викинги взирали на них с любопытством, переговаривались. Религиозный пыл христиан внушал им уважение, хотя они не понимали, какой толк в том, чтобы брести неведомо куда, неведомо зачем.
Во дворец Эмма вернулась расстроенная. С Ролло почти не разговаривала. Но и ему было не до нее. Он развернул длинный пергамент и старательно объяснял своим соратникам сложное устройство осадной башни. Его араб предложил неплохую идею устанавливать метательные машины не на одной опоре, а на двух. Это и удлиняло рычаг, и машина становилась гораздо мощнее.
Бьерн Серебряный Плащ вскоре начал зевать. Ушел к Эмме, они устроились за колонной на скамье. Бьерн что-то декламировал, Эмма подбирала на лире мелодию. Бьерн сочинял хвалебную песнь в честь правителя Нормандии, торжественную с повторяющимся припевом.
Они оба только и говорили о Ролло, но сам предмет их беседы видел, как им хорошо вместе. Чувствовал, что за ними многие следят, и старался всячески не показывать, что пребывает в напряжении. В голову лезли странные мысли. Выходит, что любить – это все время нервничать, ревновать, чего-то добиваться. И есть еще вожделение, но разве нельзя его получить на стороне?
Он пожалел, что услал в монастырь Святой Катерины Лив. Она бы развлекла его и отвлекла от Эммы. Конечно, у него могли быть и другие женщины, взять хотя бы матерей его детей! Но после случая с аббатисой, они его не интересовали. И это его стало раздражать. А виной всему была рыжая Эмма. Ей бы пора припомнить все, что он сделал для нее, на какую высоту поднял. Проклятье!.. Он может в любой момент ее низвергнуть. Но он знал, что этого не сделает. Он слишком любил ее. И она дала ему законного сына, наследника!
Ролло пошел в покой к сыну. Гийом сидел на разостланной на полу шкуре, забирал у сына Сезинанды Освальда погремушку. Они были молочными братьями, так как у Эммы (кто бы мог подумать!) с самого начала было мало молока, а Сезинанда словно и ждала, когда ей предложат почетную должность кормилицы.
Старший сын Сезинанды Вульфрад что-то строил из брусочков. Когда вошел Ролло, он первый заковылял к нему. У Ролло всегда был дар привлекать к себе детей. Ролло взлохматил ему волосы. Потом взял на руки сына. Тот захныкал и успокоился лишь, когда Сезинанда торопливо протянула ему погремушку. Теперь Гийом серьезно глядел на отца. Сердце Ролло затопила нежность.
Эмма пришла в детскую позже. Смотрела на них двоих сияющим взором. Они помирились. Ролло не стал ей ничего говорить о Бьерне. Но, когда он ушел, с ней об этом заговорила Сезинанда. Сказала, что весь двор уже судачит о ней и Серебряном Плаще.
Птичка лишь смеялась в ответ. Что ей Бьерн? Конечно, он очень мил, с ним легко, к тому же ей нравилось заигрывать с ним, пробовать на нем силу своих чар. Ведь Ролло сейчас, кроме его похода, ничего не волновало. Поэтому, когда на другой день он опять оставил ее, она уехала с Бьерном на охоту.
Охотничьи угодья Руана начинались за болотами реки Робек, где рос тростник, полностью скрывавший всадника верхом на коне. И все же с горы, где ранее обитала Снэфрид, а теперь располагался женский монастырь Святой Катерины, все же заметили вереницу охотников, и настоятельница Виберга вышла к дороге с явным намерением переговорить с женой правителя.
Эмма, оживленная и беспечная, ехала на горячей буланой кобыле между Бьерном и Беренгаром. Ее лошадь звали Ригунтой, в честь первой кобылы, когда-то подаренной Эмме Ролло, на какую новая была очень похожа. Эмма рассказывала Бьерну историю первой Ригунты и постаралась не заметить спешно идущую к ней Вибергу.
У той, как всегда, было недовольное, осуждающее лицо, и Эмма, не желая, чтобы ворчливая Виберга испортила ей настроение перед гоном – это считалось дурной приметой, – дала шпоры Ригунте. Она считалась неплохой наездницей и вся была в предвкушении гонки за матерым красавцем-оленем, какого выследили в лесу за болотами.
– У него девять отростков на голове, – объяснял Эмме старик-егерь, весь в шкурах, сам словно дикий зверь. – Мои люди выследили его лежбище. Это настоящий король леса, одиночка, и я давно говорил о нем Роллону, да у него, видно, есть дела поважнее охоты.
Эмма заговорщически перемигивалась со своими спутниками. Вся свита была в приподнятом настроении. Загнать такого зверя было мечтой любого охотника. И когда затрубили рога и ловчие спустили собак, все вмиг пришпорили лошадей, охваченные азартом в предвкушении отменного лова.
В воздухе раздавался яростный лай собак, почувствовавших добычу. Временами свора останавливалась и нюхала воздух. После этого охотники трубили в рога, давая отставшим сигнал, что след снова взят, и гонка продолжалась. Вскоре за молодым подлеском в низине показался и сам зверь – огромный, желтовато-коричневый, с темным, не успевшим отлинять, брюхом. Ветвистые отполированные чащей рога короной высились на голове. Даже на расстоянии было заметно, как напряглись его мускулы, когда, завидев преследователей, он закинул назад свою ветвистую голову и стремглав понесся в чащу леса.
– Король лесов! – воскликнул Беренгар, пришпорил коня и, перепрыгивая через пни, огибая стволы, кинулся следом. Охотники растянулись. Гонка по лесу представляла собой не только травлю зверя, но и демонстрацию умения ездить верхом. Эмма порой взволнованно и весело взвизгивала, когда приходилось перескакивать через ров или, пригибаясь к гриве лошади, проноситься под склоненными ветвями.
Беренгар обогнал ее на спуске, но в следующий миг Эмма тревожно ахнула, когда заметила, как его рыжий жеребец, споткнувшись, полетел через голову. Попыталась натянуть поводья, но когда увидела, как ее страж, ругаясь и очумело тряся головой, стал поднимать, вновь дала лошади шенкеля, стараясь не отстать от умчавшегося вперед Бьерна. Лишь рассмеялась, кивнув на ходу Беренгару.
Теперь они преследовали зверя вдвоем со скальдом.
Пожалуй, Бьерну стоило все же подать сигнал звуком рога, но в нем проснулось дерзкое желание самому поразить добычу. И он лишь заговорщически подмигнул Эмме, увлекая ее за собой, заражая своим пылом. Они пронеслись через открытое пространство со старым, черным, как ночь, менгиром. Эмма на какой-то миг подумала, что не знает этих мест, но тем не менее подстегнула Ригунту, довольная тем, что на открытом пространстве ее лошадка столь легко поравнялась с жеребцом Бьерна. Но в зарослях опять стала отставать.
«Это безумие, мне следует остановиться и подождать остальных», – пронеслось у нее в голове, но в то же время ей было лестно, что они настолько обогнали всех охотников, единственные не сбились со следа.
Им помог одинокий лай любимой ищейки Ролло, о которой сам конунг говорил, что она никогда не теряет след. Оленя они застали как раз, когда он выходил на противоположный берег за ручьем. Эмма только охнула, когда Ригунта вслед за серым конем с размаху кинулась в воду, подняв тучи брызг. Завизжала, цепляясь за гриву. Холодная вода словно остудила пыл лошади, да и охотницы тоже, но Бьерн кричал, чтобы она держалась за луку седла, и лошадь ее непременно вынесет.
Так и произошло, но Эмме совсем не улыбалось продолжать путь в мокрой одежде, и, когда скальд, все еще в охотничьей горячке, стал продолжать преследование, она принялась кричать, чтобы он не смел оставлять ее одну. Только теперь она огляделась. Бог весть где они находились. Заросли, дубы, под ними тростник, изгиб ручья. Она была мокрой по пояс, и это совсем не обрадовало, так как в лесу шумел ветер и она стала зябнуть.
– Бьерн! – закричала она. – Бьерн, вернись! Нам необходимо возвращаться.
Он появился не сразу. Стал недовольно ворчать, что теперь, когда олень ослабел после холодной воды, им ничего не стоило его догнать.
– Я чувствую себя не лучше оленя, – надула губки Эмма. Ей стало обидно, что Бьерн, обычно такой внимательный и заботливый, сейчас думает только о ловле.
Кажется, наконец и он опомнился. Увидел ее растрепанные волосы, сбившуюся и висевшую сбоку сетку для волос, облепившую бедра юбку.
– Клянусь Фрейей, ты и сейчас красавица, огненноглазая, и нравишься мне такой, словно только вылезла из объятий шалуна Локи.
Порой он раздражал ее своим легкомыслием до дрожи. Хотя дрожала-то она от холода.
– Я замерзла и хочу скорее найти своих людей. Ибо, клянусь верой, если мы сейчас же не вернемся, все подумают, что я попала не в объятья Локи, а в твои.
Это было сказано в запальчивости. И Эмма тут же осеклась. Однако Бьерн и не думал отшучиваться. Огляделся. Оба они, наконец, поняли, что их отсутствие и в самом деле может быть истолковано превратно. Только они не понимали, куда им ехать. Бьерн рассчитывал, что Эмма хорошо знает эти места, а Эмма, как всякая женщина, в трудной ситуации желала положиться на опыт мужчины.
Бьерн вдруг смутился. Она выжидательно смотрела на него. Он же терялся, ибо ветер принес тучи, и Бьерн, как любой король моря, привыкший ориентироваться по солнцу, совсем не знал, как без небесного указателя ориентироваться на местности. Решил положиться на собаку, стал свистеть в надежде подозвать ее, но когда черный вислоухий пес вернулся, он просто устало лег, глядел на людей, раздосадованный тем, что его не хвалят, а что-то требуют и требуют. Охотничья ищейка, он был приучен выслеживать зверя, а никак не выводить из чащи заблудившихся охотников. Поэтому когда всадники тронулись вдоль ручья, он спокойно затрусил рядом, всецело доверившись их опыту.
Бьерн успокаивал Эмму.
– За нами ехала целая свита. Беренгар не посмеет вернуться без своей госпожи.
Она тоже на это рассчитывала, но все же предпочитала самой ехать навстречу охотникам, понимая, что чем меньше времени проведет в компании обаятельного скальда, тем меньше это вызовет пересудов.
Вскоре они нашли брод, стали возвращаться, пока не поняли, что просто кружат по лесу. Искали тропу, по какой приехали, но вновь вернулись к ручью. Даже тогда, когда они нашли по сломанным кустарникам свои следы, это не сильно облегчило их положение. На открытом пространстве они долго петляли. Кругом рос пушистый клевер, скрывавший их следы, и они скоро поняли, что не знают направления, куда ехать… И хотя Бьерн и трубил в рог, призывая охотников, но им мешал все усиливающийся ветер и расстояние, какое они проскакали, удалившись от остальных. Вдали прогрохотал гром.
– Вот что, огненноглазая, нам следует укрыться в лесу и сделать шалаш, чтобы переждать грозу.
Он указал кивком на потемневшее небо и дальние вспышки зарниц. Ветер нес тучи прямо на них. Эмма вдруг возмутилась, сказала, что ни за что не проведет с Бьерном и часа в одном шалаше. Он стал отшучиваться, говоря, что тогда соорудит два шалаша, однако сам помрачнел, подумав о том же, что и она. Их невольное приключение могло окончиться весьма неважно, если Ролло сообщат, что они вдвоем столь долго находились наедине. Хотя в душе он рассчитывал, что его побратим Ролло поверит ему на слово, но когда стал говорить об этом Эмме, она только послала лошадь вперед, сердитая на весь свет. Она так часто, чтобы отомстить Ролло за внимание к Лив, заигрывала при нем со скальдом, что ее языческий супруг мог ей и не поверить. И тогда… Но в конце-то концов, он ведь должен знать, как он ей дорог, а до Серебряного Плаща ей и дела нет!
Бог весть куда они ехали. Вспышки молний сверкали почти рядом, и Бьерн опять предложил сделать шалаш. Деревья вверху были еще без зелени, но подлесок уже оперился, и Бьерн стал наскоро срезать его топориком. Но первым нашел укрытие пес. Под склоном на холме он обнаружил под нависшими кореньями естественное углубление типа грота, где они и укрылись, когда стали падать первые тяжелые капли дождя. Бьерн даже успел развести костер и привязать в зарослях лошадей, когда небеса просто-таки разверзлись ливнем. Вокруг вмиг настала ночь, мрак, холод. И началось настоящее светопреставление.
Они сидели под корягами и наблюдали, как ветер гнул деревья, швырял из стороны в сторону потоки дождя. Эмма, чтобы хоть немного согреться, положила в ногах собаку. Сжалась в комочек, представляя, что сейчас думает Ролло, ибо ему уже наверняка сообщили, что его жена ускакала неизвестно куда со скальдом Серебряным Плащом. Ах, заблудись она с кем иным, это не имело бы таких последствий. Но Бьерн…
Оставшиеся под дождем кони взволновано ржали. После очередного раската грома раздался дробный топот и удаляющееся ржание. Бьерн вышел поглядеть, вернулся мокрый, злой, сказав, что Ригунта, вырвав куст, убежала. Час от часу не легче. Костер догорел, они сидели во мраке, отрезанные от всего мира, под проливным дождем. Эмма мелко дрожала, но когда Бьерн подсел, обняв ее за плечи, просто зашипела на него. Он все понял. Даже в темноте он слышал ее вздохи, тихие всхлипы.
– Лучше бы я отправилась в Эвре, – прошептала она после тяжелого вздоха. – Это небо наказывает меня за мою слабость. Пречистая Дева!.. Как подумаю, что наговорят обо мне Ру…
Она умолкла. Бьерну тоже стало не по себе. Сказал негромко:
– Он ведь любит тебя, Эмма, да и я ему не чужой. И если боги не лишат его последней крупицы разума – он нам поверит.
Эмма уже ни на что не надеялась. Вспомнила неприязнь к ней Лодина, Гаука, вспомнила предостережения Сезинанды. Бьерн старался отвлечь ее рассказами о детстве Ролло, о его семье. Она заслушалась, так как сам Ролло редко делился с ней воспоминаниями о своей жизни в Норвегии. Но стоило Бьерну умолкнуть, как сказала, что, едва дождь прекратится, они должны ехать. Скальд ничего не ответил, подумав про себя, что глупо блуждать во мраке в лесу. Но продолжавшаяся до утра непогода не оставляла им другого выбора, как ждать под корягой. Они сидели в своем песчаном укрытии, пока не уснули под монотонный шум дождя.

* * *

– Они возвращаются, – сообщил Ролло рыжий Галь. – Наши люди нашли их в каком-то селении, куда они приехали на лошади скальда, спрашивали дорогу.
Больше он ничего не добавил. У Ролло был утомленный вид, запавшие глаза. Полночи он, его люди, несмотря на грозу, провели в седле, объезжая все окрестные селения и виллы в надежде найти жену конунга и скальда. Охранник Эммы Беренгар, промокший до нитки, с вывихнутой, висевшей на перевязи рукой, продолжал поиск и когда рассвело, несмотря на боль и усталость.
– Если бы не несчастье со мной, мы бы не утеряли их, – твердил он Ролло. – А так многие столпились вокруг меня, а те, что поскакали следом, вскоре стали возвращаться, сказав, что скальд и госпожа, видимо, будут преследовать оленя до болот у истоков Андели. Уже тогда я послал людей за ними, но они вскоре сбились со следа.
Ролло слушал его, глядя на дым, струившийся из полукруглых окошек старых римских бань-терм. Старался казаться спокойным, думать о делах. Эти бани, например, он восстановил, но его соотечественникам, привыкшим к небольшим, полным пара, клетушкам, римские хоромы терм с облупившейся мозаикой на колоннах, мало чем напоминали место для мытья. По сути, теперь там располагались казармы. Им нравились каменные своды длинного здания терм, где они без опасения пожара прямо на плитах пола разводили костры, а подпольная отопительная система – гипокауст – вскоре пришла в забвение, и там, где раньше шел теплый воздух, скапливались кучи нечистот и плодились крысы.
Конунг, внешне невозмутимый, вернулся во дворец. Слышал за спиной разговоры, перешептывания о жене конунга и скальде Бьерне. Многие считали, что от ветреной Эммы и следовало ожидать нечто подобное. Ее симпатия к скальду многим бросалась в глаза. Ролло молчал, лишь на скулах у него вспухали напряженные желваки. Когда он, прибыв вечером во дворец, узнал о случившемся, он прежде всего подумал, что Эмма попала в руки франков. Но сквозившая в глазах Лодина и других викингов насмешка, стала наводить его совсем на другие мысли.
Даже челядь осуждала Эмму. Многие считали, что Ролло следует ее заточить, удалить от себя, как некогда поступил Карл Толстый, заподозривший в измене императрицу Рикорду, хотя та и клялась, что готова доказать свою невинность мыслимыми и немыслимыми способами.
Ролло хотелось удавить их всех, но гордость и достоинство воина заставляли его оставаться внешне спокойным. Когда под утро ему сообщили, что найдена кобыла Эммы, он еще больше замкнулся в себе. Почему-то больше не думал, что с его женой что-то случилось. Воображение рисовало совсем другие картины. Где, демон возьми, они проводят ночь, что даже не уследили за Ригунтой? Но, когда совсем рассвело, он, как ни в чем не бывало, пошел следить за разгрузкой баржи.
Таким же спокойным он выглядел и когда Беренгар привез Эмму. От одного ее грязного, растерзанного вида у Ролло в душе все перевернулось. Видел, как она робко подошла к нему. Перевел взгляд на Бьерна. Тот держался словно бы вызывающе.
– Клянусь Валгаллой, на море я соображаю куда лучше, чем в чаще леса. Особенно, когда не вижу светила альвов. Мы просто заблудились, Рольв.
Ролло прошел мимо Эммы, даже не взглянув.
– Бьерн! – Окликнул, не оглядываясь.
Тот лихо соскочил с седла. Пошел за Ролло даже посвистывая. На ходу подмигнул Эмме, желая подбодрить, но она резко отвернулась.
Когда рабыни принесли ей в покои теплой воды, явилась и Виберга. Просила принять ее немедленно. Сезинанда, видя в каком состоянии Эмма, выставила ее за дверь.
– Надеюсь, ты понимаешь, что ты натворила? – стягивая через голову Эммы грязное платье, ворчала она.
«Какая она стала толстая, – почему-то подумала Эмма. – Но все равно привлекательная. И Беренгар не желает знать иных женщин, кроме нее. А Ролло… Бог мой, что теперь сделает Ролло?»
– Тебе всегда нравилось мучить мужчин, – ворчала Сезинанда, пока рабыни наливали в лохань горячую воду. – Но тебе давно пора понять, что мы не в Гиларии-в-лесу и Ролло не бедняга Вульфрад и даже не Ги, которым ты могла помыкать, как хотела. Да и ты уже не та Птичка, которая порхала в лесах Гилария, уверенная в своей красоте. Ты – жена Ролло, а он не из тех, кто прощает измены.
– Не было никакой измены, – вяло произнесла Эмма.
– Ну если конунг тебе поверит…
«Если поверит…» Он должен поверить!
Сезинанда отошла, и Эмма увидела свое отражение в металле зеркала. Царапинка на щеке, грязные пряди волос. Такой же она была и когда они с Ролло бродили по лесам Бретании, когда их любовь только зарождалась. Диво, как она такая могла понравиться Ролло! Грязная, измученная, озлобленная. И их любовь, как солнечный луч сквозь листву, их любовь преодолела даже колдовство Снэфрид, железную волю самого Ролло.
Неужели же теперь, из-за глупых сплетен, что распускают дворцовые бабы, он оттолкнет ее? Нет, Ролло любит ее, а она любит только его, и это самый крепкий мост, что соединяет их. Она должна сказать Ролло, как сильно любит его, что дороже его и сына у нее ничего нет. Ей нужно сломить его недоверие. И у нее все еще есть такое оружие, как ее красота.
Эмма откинула волосы с лица, чуть повернула голову, разглядывая себя.
– Сезинанда, принеси мне ларец с моими драгоценностями, – спокойно произнесла она. И, не обращая внимания на удивленный взгляд подруги, добавила: – И платье, то, с дубовыми листьями по подолу. Ролло оно очень нравится.
Она терла себя так, словно собиралась в бой.
– Здесь постоянно крутится Виберга, – заметила Сезинанда, когда Эмма, закутанная в широкое белое полотно, уже сидела перед зеркалом, перебирая пряжки и гривны с подвесками. – Говорит, у нее срочное дело.
Эмма лишь пожала плечами, велела фрейлине тщательнее вытирать волосы. В этот момент в дверь без стука ворвался паж Риульф. Лира сбилась за спину, лицо взволнованное. Женщины так и зашумели на него, но он прямо кинулся к ногам Эммы.
– Госпожа!.. Ролло и Бьерн… Там что-то происходит. Никто не смеет войти, но, кажется, конунг убивает скальда.
Эмма побледнела, замерла.
– Ты сделаешь очередную глупость, если вмешаешься, – сдержанно заметила Сезинанда.
Но Эмма уже вскочила.
– Платье! Живо!
Ролло и в самом деле накинулся на Бьерна, едва тот начал свои пояснения. Думал ли он когда-либо, что именно его побратим, мальчишка, с которым он рос, сын дворовой девки и невесть кого, друг, которого он любил, которому доверял, станет его соперником!
И когда Бьерн, в своей обычной цветистой манере стал говорить, что Ролло следует не прислушиваться к нашептованиям глупцов и подлецов, а верить своему сердцу, Ролло так и кинулся на него. Схватил железной хваткой за горло, повалил, стал душить, почти с наслаждением наблюдая, как потемнело лицо скальда. Но в следующий миг он сам охнул, отшатнулся, получив сокрушительный удар по почкам, и теперь уже Бьерн, едва переведя дыхание, бросился на него, нанеся удар в челюсть.
С грохотом повалилось тяжелое дубовое кресло, через которое падал Ролло, но тут же, извившись змеей, он ударил Бьерна ногой в живот. Они дрались не на шутку, но ни один не хватался за оружие. С лязгом падали украшавшие стену клинки и миски. Они молотили друг друга кулаками, швыряли, выкручивали суставы, сжимали один другого до хруста в костях. Все это походило на «простой бой», где противники должны убить друг друга голыми руками, и столпившиеся под дверью стражи и прислуга, прислушиваясь к происходящему, так и решили, что конунг решил собственноручно разделаться с соперником, а испуганный Риульф кинулся к покоям Эммы.
Именно в это время Ролло, схватив тяжелую длинную дубовую скамью, замахнулся на Бьерна так, что, не успей скальд отклониться, непременно разбил бы ему голову. Ролло еле устоял на ногах, глядел на друга, отскочившего к нише окна. Все еще тяжело дыша, поставил скамью у стены, сел, откинулся и стал вытирать истрепанным рукавом струящуюся из носа кровь. Оба тяжело дышали. Бьерн тихо ругался, выплевывая с кровью обломки зубов.
– Отродье тролля, ты, Рольв. Я ведь скальд, и лучше бы ты мне глаз выбил, чем зубы.
Ролло тяжело дышал.
– По нашему северному обычаю, я мог бы изгнать Эмму как неверную жену и взять на ложе другую женщину. – Он застонал, ощупывая ребра.
Бьерн осел на пол. Из разбитых губ его сочилась кровь, левый глаз окончательно заплыл.
– Тебе еще следует доказать ее вину. Я же готов опустить руку в котел с кипящим масло или вызвать тебя на судебный поединок, чтобы доказать свою правоту.
– Кажется, поединок и так произошел, – примирительно проворчал Ролло.
Бьерн кивнул, хмыкнул, потом засмеялся. Ролло странно поглядел на него, но через миг тоже хохотал, хотя и морщился от боли в помятых скальдом ребрах. Лишь когда они несколько успокоились, Бьерн уже спокойно стал рассказывать о том, что случилось на охоте: об охотничьем азарте, с каким они с Эммой преследовали оленя, о том, как они заблудились и их застигла непогода, как они искали спасения в песчаном гроте.
– Мы провели вместе всю ночь, и хотя я не клал меж нами обнаженного клинка, в этом не было необходимости, ибо Эмма только и думала о тебе. И пусть меня покинет моя удача, если я лгу.
– А Ригунта?
Бьерн даже не сразу понял, о чем говорит Рольв. Потом засмеялся и сразу охнул, прижав руку к разбитым губам. Ролло отвернулся, скрывая улыбку. Он поверил Бьерну, успокоился да к тому же был слишком утомлен, чтобы продолжать гневаться. Но почему-то подумал о том, как объяснить ситуацию своим людям.
Хотя, разве он не конунг и не волен миловать и карать по своему усмотрению? Он почти не слушал объяснения Бьерна насчет того, как убежала кобыла Эммы, прервав его, сказал, что скальд уже сегодня должен уехать в Гурне, готовиться к празднику Фрея и урожая. Бьерн не возражал. Понял, что гроза миновала.
В этот миг створки двери распахнулись и показалась Эмма. Еще с влажными, собранными в пучок, волосами и факелом в руке.
– Ролло, ты не должен…
Она умолкла на полуслове, глядя на растерзанных, но мирно беседующих мужчин. Перевела удивленный взгляд с одного на другого и расхохоталась. В этом была вся Эмма – гнев, смех и смелость одновременно. Стояла, смеясь, едва не выронила факел.
Однако Ролло не разделил ее веселья. Гневно велел ей отправляться к себе. Она ушла, все еще хохоча. Она совсем его не боялась. Ролло поглядел ей вслед. Она была так дерзка, так красива и так желанна, несмотря ни на что.

* * *

Вечером они, как ни в чем не бывало, сидели рядом за столом.
Этим Ролло хотел показать, что признал ее невинность. Но не простил. Он проводил Бьерна, ушел с арабом в малый зал, разглядывал предложенные инженером чертежи осадных башен с таранами. Старался вникнуть в его объяснения, пока действительно не увлекся. А позже увидел под аркой переходов Вибергу. Поманил ее пальцем.
– Ты что-то зачастила в Руан.
Она нервно теребила плетеный пояс своего монашеского одеяния.
– Госпожа никак не хочет принять меня. Епископ отбыл, а Гунхард говорит, что подобный вопрос он не полномочен решать.
Ролло не сразу понял, о чем она. Дело оказалось в Лив.
– Она порочит мою обитель, – не поднимая глаз, сердито твердила бывшая рабыня, а ныне настоятельница женского монастыря Святой Катерины. – Она остается ночевать в сторожке охранников, совсем не слушает меня, не посещает службы. Она дерзка и распутна, а молоденькая послушница, с которой я ее поселила в келье, жалуется, что эта сестра Констанция даже ее пыталась увлечь предосудительными ласками. И помимо этого, она не желает выполнять никакую работу, чем сбивает с пути истинного и других сестер. Она, конечно, девица знатного рода, но когда в стаде поселяется паршивая овца, ее изгоняют.
Ролло с трудом подавил улыбку. Ох уж эта Лив! Он недаром подозревал, что она перевернет весь монастырь с ног на голову. Да уж, монашеского смирения у нее не более, чем у его жены покорности. Недаром Виберга, смущаясь и пугаясь, а пуще всего гневаясь – хотя в данном случае он готов был ее понять – все же осмелилась требовать удаления «сестры Констанции».
Ролло не стал ругать бывшую рабыню за ее придирки к знатной скандинавке. Сказал лишь, что когда уедет, то увезет Лив с собой в Гурне, где тоже вроде бы христианские женщины организовали небольшой монастырь. Виберга, кажется, была довольна, даже сказала, что будет молиться за Ролло и его доброту, но когда уходила, что-то ворчала насчет того, что этой распутнице вообще не место среди невест Христовых.
«Пожалуй, она права… Место Лив…» Он невольно улыбнулся, вспомнив, как соблазнительно обтягивает платье ее бедра, как призывно-туманно мерцают глаза, как соблазнительно белеет шея под темной повязкой облегающего щеки и подбородок темного покрывала. Да, он непременно возьмет с собой Лив в Гурне.
Тут Ролло ощутил прилив оживления, какое-то мстительное торжество и веселье предстоящей интрижки. Ведь он так долго держался от Лив в стороне, хотя она, с ее красотой и чувственностью, такой холодности и не заслуживала. Как и его легкомысленная кокетка-жена не заслуживала верности с его стороны. Да и где это сказано, чтобы мужчина-конунг, правитель не имел права взять на ложе женщину, какую пожелает.
Все последние дни перед отъездом Ролло почти не уделял внимания жене, а при встречах был холоден и даже – во дворце сразу это заметили – не оставался на ночь в ее опочивальне. Он видел, что Эмма нервничает, но был непреклонен. Он должен был показать ей, что выходка с Бьерном так просто не сойдет ей с рук. И когда рано поутру покидал Руан, то даже не попрощался. Это было наказание. Да к тому же, зная эту рыжую фурию, он вовсе не желал скандала с ее стороны, когда она пронюхает, что он взял с собой Лив.
Эмма и в самом деле была поражена неожиданным отъездом Ролло. И хотя его скорые и срочные отъезды были делом обыденным, но все же Эмма так мечтала, что сейчас, когда он выехал с целой свитой и явно надолго, она по праву жены выйдет проводить его с сыном на руках. А так он просто сбежал, тайно, еще затемно, не простившись.
Она бушевала, кричала на служанок, была капризна и зла. Да, они были в ссоре, но простил же Ролло Бьерна, значит, скальд доказал ему их невинность. Ей же муж явно выказывал пренебрежение. Она думала, что это ненадолго, ибо, как и ранее, ловила на себе его долгие пристальные взгляды. Эмма старалась нарядиться в свои самые богатые одежды, натиралась благовониями, зовуще улыбалась ему, а по ночам долго не гасила свечи, ждала. Тщетно. Он проводил вечера со своим богопротивным мусульманином, а потом удалялся ночевать в казармы.
Теперь же, когда он уехал не простившись, она, несмотря на всю свою браваду, явно струсила. Неожиданно для себя заметила, сколько у нее недоброжелателей в Руане. Многие не скрывали откровенно злорадных взоров, франк-майордом, хоть и подчинялся, но сам же первый распускал слухи, что «рыжая Птичка» скоро последует в отдельное имение, как Маркотруда и саксонка.
Знатные же скандинавы, у кого были дочери, откровенно обсуждали, даже заключали пари, кого из их дочерей или родственниц приблизит к себе конунг. Больше всего говорили о сестре Гаука из Гурне.
Эмма старалась пропускать мимо ушей эти разговоры, хотя одному Богу было известно, чего ей это стоило. Она уходила к сыну, проводила с ним много времени. Он был такой хорошенький с его маленьким носиком, мягкой кожей, круглыми и внимательными серыми глазками. Эмму всякий раз переполняла волна нежности, когда он тянул к ней руки, что-то лепетал, деловито разглядывал ее украшения. Она пела ему, он серьезно слушал.
Потом вдруг начинал ерзать, вырываться. На полу была разостлана большая медвежья шкура, с головой и зубами медведя. Гийому и его молочному братцу Осмунду очень нравилось возиться с ней. Им сейчас это было куда интереснее, чем пение матери, от которого неизменно начинало клонить в сон. Эмма вздыхала, отпуская сына. Порой ей казалось, что Гийом куда больше тянется к отцу, чем к ней. Но она ничего не имела против. Ролло просто боготворил своего наследника и часто, вопреки всем обычаям, сам укладывал его спать. Трогательно было видеть, как огромный Ролло качает колыбель, пока умиротворенный малыш не засыпал.
«Нет, все должно наладиться. Ролло любит нас с Гийомом и ни на кого не променяет».
Она вспомнила, сколько волнения было с ним поначалу, когда он плакал почти целый месяц, и все решили, что малыш болен и долго не протянет. Он родился таким славным, толстеньким, а тогда худел прямо на глазах, пока Сезинанда не успокоила родителей:
– Да он просто голоден, наш ангелочек. У тебя слишком мало молока, моя красавица Птичка.
Тогда Эмма вздохнула с облегчением, завидев, как жадно сосет грудь Сезинанды ее сын. Он стал быстро поправляться и скоро даже перерос Осмунда, который был на два месяца его старше. Но порой Эмму брала досада, что она, столь благополучно переносившая беременность, не может выкормить собственное дитя. Да и малыш больше тянулся к кормилице, и Сезинанда едва ли не с самого начала решила, что это место при супруге правителя должно принадлежать ей. Но теперь, когда положение Эммы пошатнулось, она переживала, боясь превратиться из кормилицы наследника Нормандии в няньку одного из бастардов Ролло. Во всем винила только Эмму. Хотя и переживала вместе с ней.
– Вон эта крыса Виберга говорила, что Роллон взял с собой в Гурне Лив из Байе. Даже не могла скрыть своего злорадства, когда поведала об этом. Хотя ей-то чего ликовать – тебе она обязана всем.
Эмма резко встала, уронив лиру. Струны жалобно звякнули.
– О, Пречистая Дева!.. Ролло уехал вместе с Лив?
Красавица Лив, страстная и навязчивая Лив, которая так давно добивается внимания Ролло.
Эмма повернулась к окну. Стояла теплая майская погода, деревянные ставни были распахнуты, наполняя комнату ясным светом и нежным воркованием пригревшихся на солнце голубей. Май – месяц любовных утех, любовных песен, любовного томления… Эмма отчетливо представила, как Ролло и Лив едут вместе, как Лив заигрывает с ним, а ночью приходит к нему. И Эмма не была уже уверена, что ее языческий муж отошлет эту блудницу обратно, как сделал однажды.
Она смотрела на яркую зелень за окном, на блики солнца на подоконнике. Она представляла их вместе. Лив… Лив была соперницей, несмотря на свою разгульную жизнь. Она была очень красива и чувственна. Эмма не раз видела, какое впечатление она производит на мужчин. Даже Бьерн, который давно и счастливо жил в браке с Ингрид, признался, что по-прежнему поддерживает отношения с Лив. Эмма догадалась, что это и было причиной, почему сестры не ужились в Бьерне. И вот теперь Лив и Ролло…
Ей ни на миг не пришло в голову, что в случившемся есть и ее вина. Она ушла к себе, выпроводила всех служанок. Ходила по покою, спотыкаясь о меховые коврики на полу. Когда настал полдень, велела позвать Беренгара.
Он удивился, застав ее в дорожном плаще.
– Кажется, дорога на Гурне в хорошем состоянии? – спрашивала она, надевая перчатки. – Вели оседлать Ригунту. Мы выезжаем немедленно, ибо мне пришла охота поглядеть, как вы отмечаете праздник Бога плодородия Фрея.
Беренгар понял, что бессмысленно ее отговаривать. Только берсерк Оттар, оставшийся в городе, попытался воспрепятствовать жене правителя, но слишком спокойно и медлительно, что еще больше распалило горячность Эммы.
– Я еду!
Они выехали, едва солнце стало клониться к закату. Всадники еле поспевали за несшейся впереди госпожою. Старая римская дорога и впрямь была в хорошем состоянии. Плотно пригнанные плиты гудели под копытами коней. Деревья – старые дубы и буки – нависали, как своды галереи, над головой. Скачка немного успокоила Эмму, и когда Беренгар, догнав ее, заметил, что если она не хочет загнать Ригунту, им следует сбавить темп, она подчинилась. Усталая лошадь всхрапывала, роняя на дорогу клочья пены.
Эмма немного пришла в себя, стала успокаиваться, однако непрестанно думала о том, как ее встретит Ролло. Ее приезд станет неожиданностью для него. Они расстались отнюдь не друзьями, да и она никогда не проявляла интереса к религиозным торжествам северян. Ей вдруг пришло в голову, что он будет смеяться над ее ревностью. О, она так любит его смех! И даже его гнев. Пусть он разгневается, но лишь бы обнял потом. И тогда она сделает все возможное, чтобы Лив не вернулась признанной любовницей в Руан. Она не потерпит, чтобы она и ее сын жили под одной крышей с этой блудницей.
Она вновь начала волноваться. До Гурне было еще больше трех лье. Невольно Эмма вновь пришпорила лошадь.
В город Гаука они прибыли поздно ночью. Хорошо укрепленный городок Гурне, древний Горнадум, был еле различим в свете неполной луны на правом берегу реки Эпт. На его мощной квадратной башне горел свет, бросая слабые отблески на воду. Но когда Эмма хотела свернуть к нему, Беренгар, лучше знавший эту местность, удержал ее коня за уздечку, указав на светившиеся за рощей огни, где располагался дворец-усадьба ярла Гаука.
Правда, он тотчас пожалел о содеянном, когда Эмма резко пришпорила усталую Ригунту. Молодая женщина сама была очень утомлена дорогой, лучше бы ей было передохнуть в городе перед встречей с мужем. Ибо Беренгар догадался, что послужило причиной неожиданного отъезда Эммы из Руана, и понимал, что без очередного скандала здесь не обойтись.
Усадьба Гаука была освещена куда лучше мирно почивавшего под охраной норманнов города. Как всегда, когда в одном месте собиралось несколько скандинавских предводителей, во дворце шел не прекращающийся ни днем, ни ночью пир. Отблески пламени и луны освещали строения с покатыми крышами и резными головами драконов по краям. Дома располагались по периметру, а за ними виднелись строения, образующие множество внутренних дворов.
Когда стражники впустили путников и изумленно уставились на красивую усталую женщину, в которой многие узнали супругу конунга, Эмма потребовала, чтобы ее провели к Ролло. Но вместо этого к ней вышел местный ярл. В своей богато расшитой узором хламиде и жемчужном венце он выглядел почти как знатный господин галльского происхождения, если бы не множество языческих амулетов на груди на цепочках и не широкий норманнский меч у бедра.
Взглянув на Эмму, Гаук пьяно расхохотался. При свете горевших в колонных подставках факелов она заметила, что он в стельку пьян, хотя держался прямо, лишь лицо раскраснелось и неестественно блестели глаза. Прилипшие ко лбу белокурые прядки казались седыми. На Эмму глядел с издевкой, но заговорил не с ней, а с Беренгаром, осведомившись, какое срочное дело привело их к нему из Руана.
Эмма знала, что Гаук – один из ее недругов. Поэтому, едва Беренгар стал что-то говорить о воле госпожи, она, мягко остановив его, кротко попросила хозяина Гурне проводить ее к мужу.
– Не уверен, что Рольв сейчас пожелал бы тебя видеть, – заметил Гаук и, отвернувшись, стал отдавать распоряжения рабам, проносившим внутрь строений огромный вертел с обжаренным кабаном.
Эмма стояла, еле переводя дыхание. Она была очень утомлена, казалось, еле держалась на ногах, но ленивая пренебрежительность ярла словно придала ей сил, а его намек на Ролло привел в волнение, взбодрившее, как опасность.
Она вскинула голову.
– Неужели ты, Гаук, так мало почитаешь волю конунга, что не окажешь честь его жене. И где ваше хваленое гостеприимство, раз ты не приглашаешь нас войти.
Гаук все еще какое-то время медлил, глядел с издевкой, но затем приказал слугам позаботиться об их лошадях и лично проводил ее под свод портика. Они оказались в атриуме, представлявшем сейчас пиршественный зал. Здесь было светло и от луны, льющей светлые потоки на головы пирующих, и еще больше – от яркого огня пылающих смоляных бочек.
Странную картину представлял из себя внутренний атриум виллы, где на колоннах галерей были прибиты рога оленей, головы кабанов, висело оружие. Когда-то мозаичный пол был утоптан глиной и известью, стояли грубо сколоченные столы, за которыми пировали северяне, кто в шелковом плаще поверх голого торса и в лохматых овчинных штанах, кто в расшитой тунике и прилегающих штанах франков, остриженные, как и франки, но с длинными заплетенными в косы бородами. Они ели, пили, смеялись. Многие были пьяны так, что не заметили Эмму, другие, завидев ее, смотрели пьяно-изумленно, словно не понимая, не мерещится ли она им. Но были и такие, кто поднялся поприветствовать ее.
Она оглядывалась. Ролло нигде не было видно. К ней подошел Бьерн. Шутил, говорил висы, старался усадить за стол. Она шла на негнущихся ногах. Все тело ныло. Увидела, как ее спутники весело усаживаются за столы. Рабы разносили блюда. Бьерн отпихнул одного из них, рассмеялся, когда тот упал.
– Где Ролло? – спрашивала Эмма.
Бьерн вдруг серьезно поглядел на нее, борясь с хмелем.
– Зачем ты приехала?
Она попыталась встать, но он усадил ее.
– Он отдыхает, успокойся.
– А где Лив? Я знаю, что он взял ее собой.
Бьерн пододвинул к ней блюдо с жареными креветками. Наливал в кубок вина, шутил, не отвечая на вопрос. Обняв ее за плечо, стал уговаривать попробовать отменного местного сыра.
Напротив сидел Лодин, вгрызался в свиной бок. Вытирая жир с усов, сказал:
– Конунг не хотел тебя видеть.
– Где он?
Усталость и напряжение были мучительны. Она еле сдерживалась.
Лодин хищно скалился.
– Ищи. Но вряд ли тебе понравится увиденное. Хотя иного ты и не заслуживаешь, Птичка.
В том, как он произнес ее прозвище, чувствовались пренебрежение и злорадство. Эмма оттолкнула пьяные объятия Бьерна резко и зло. Он не обиделся, сказал, что лично принесет ей мед в сотах.
Когда скальд отошел, Лодин проводил его взглядом. Потом резко бросил обглоданную кость на тарелку Эммы, сбил бокал, залив ее одежду вином.
– К кому из них ты приехала, шлюха?
Он никогда не любил ее, к тому же был сильно пьян. Но Эмма была уже на пределе. Усталость, напряжение, гнев, обида сделали свое дело. Она вскочила.
– Будь здесь Ролло, ты, Волчий Оскал, был бы как шавка, что скулит из своей конуры и не осмеливается подать голос при хозяине.
Он так и застыл, глядя на нее исподлобья. Вряд ли этому жестокому ярлу когда-либо приходилось слышать такие оскорбления из уст женщины. Казалось, с него слетел хмель. Но он улыбнулся, став удивительно похож на хищника лесов. Эмма невольно попятилась, но он уже перескочил через стол, схватил ее за запястье.
– А ну идем!
Он протащил ее под сводом галереи, толкнул какую-то дверь. Эмма вырывалась, но он словно не замечал этого. Тащил ее за собой, стремительно сворачивал, заставляя почти бежать.
Они оказались на залитом лунным светом дворе. Здесь он резко остановился, так что Эмма почти налетела на него. Лодин же отпустил ее руку, почти отбросил. Эмма увидела, как в жесткой улыбке сверкнули его звериные клыки.
– Только посмей меня тронуть… Ролло…
Она умолкла, попятилась.
– Иди, – тихо сказал Лодин. – Посмотри, насколько сильна твоя власть над левшой.
Он резко указал ей куда-то в сторону, закинул полу плаща через плечо и ушел. Она еле перевела дыхание. Огляделась. Эмма стояла одна на хозяйственном дворе, увидела амбары, клетки, конюшни. Блеклый свет луны тускло серебрил зигзаги крыш. Но вглядывалась она лишь туда, куда указал Лодин. Большие ворота одного из сараев были распахнуты, и возле них в конце горел одинокий факел. Эмма глядела на его свет. Она уже поняла, где они, но стояла, прижав руку к сердцу.
«Зачем мне туда идти? Что я надеюсь не увидеть?»
Она стояла не сходя с места довольно долго. Из-под лестницы вылез старый облезлый пес, обнюхал ее, завилял хвостом, поскуливая. Эмма глядела на огонек факела и темный проем сарая.
«Если я их увижу, от этого мне не станет легче».
Теперь она понимала месть Лодина. Он знал, как сделать ей больно.
«Мне следует немедленно уехать. Мне следует все забыть».
Это была единственная трезвая мысль в ее охваченном пламенем мозгу, но и она растворилась в волне гнева, ревности и обиды. Эмма оттолкнула ластившегося пса, стремительно перешла тун, взяла факел.
В темноте огромного сарая воздух был теплый, душный. Неровный свет факела выхватывал из мрака то огромные столбы-подпоры, то наваленные у входа сельскохозяйственные орудия. Дальше виднелась высокая кучка сена. И там она увидела их. Она шагнула вперед, споткнувшись о ворох одежды. Подняла факел. Смотрела.
Они спали совершенно нагие, сплетясь в бесстыдном объятии. Ролло лежал на животе, одной рукой обняв грудь Лив, склонив голову ей на плечо. Белое колено Лив обвивало бедро Ролло. Эмма глядела на них, ощущала сильный запах перегара, пота, теплый аромат свежескошенной травы. И вдруг застонала, зарычала, с яростью ударила горящим факелом по соломе. От нее стал подниматься слабый дымок, потом побежали язычки пламени.
«Я сожгу их здесь», – со злорадством подумала Эмма и ткнула огнем еще в одном месте, потом вдруг в злобе ударила по телам, обожгла ноги Ролло, живот Лив.
Ролло подскочил моментально. Увидел ее, кинулся. Увернулся, когда она описала гудевшим факелом дугу, обороняясь. Слышала, как от боли и страха завизжала Лив, стала отползать. Эмма, все так же глухо рыча, стала бить ее огнем по заду, спине. Та заголосила не своим голосом. Ролло сзади набросился на Эмму, сильно сжал сжимавшую факел руку.
Она выронила огонь. Вокруг клубился дым, язычки пламени разбегались потоками, разгораясь все сильней. Эмма не заметила, когда выбежала вопящая Лив. Она боролась, выбиваясь из рук Ролло. Рычала, проклинала, дралась. Он резко поднял ее, охватив вокруг туловища, отшвырнул к выходу. Схватил плащ, стал пытаться погасить огонь, но Эмма, как безумная, кинулась к нему, вцепилась ногтями в лицо, едва не выцарапав глаза. Он увернулся, отшвырнул ее, ударив тыльной стороной левой руки так, что она кубарем покатилась по склону стога. Лежала какое-то время оглушенная. Слабо попыталась подняться.
Ролло скоро понял, что с огнем уже не совладать. Плащ в его руках загорелся, и он отбросил его. Стал отступать, схватил Эмму за шиворот, потащил к выходу. Он был в ярости, почти не видел, как к сараю, привлеченные криками Лив и заревом разгоревшегося пожара, сбегались люди. Рывком поставил Эмму на ноги, ударил наотмашь по щеке, еще, еще раз. Она не падала лишь потому, что он удерживал ее за край плаща на груди. Сквозь звон в ушах не сразу различила голоса вокруг. Ролло вновь тряхнул ее, так что у нее откинулась голова, разметались волосы.
– Маленькая дрянь!..
Почти у своего лица она увидела искаженное дикой злобой подергивающееся лицо Ролло. И моментально заслонилась, прикрыв глаза. Вернее, маленький шрам на скуле.
Ролло, тяжело дыша, наконец отпустил ее. Вокруг толпились люди, наблюдая, как конунг наказывал жену. При свете огней, обнаженный, огромный, он казался ей особенно ужасным. Слышны были визги Лив, кричавшей, что Эмма устроила пожар, что она хотела их сжечь.
Эмма спрятала лицо в ладони. Потом резко подняла голову.
– Будь ты проклят, Ру! Я ненавижу тебя! Будь ты проклят!
Он боялась его невероятно, но и была безумна от гнева. Сжала кулачки, словно готовилась вновь кинуться на него. Но он не обратил внимания, отвернулся на свет огня. Кто-то подал ему накидку, он резко запахнулся в нее. Вокруг суетились люди, тащили ведра с водой, шумели.
– Она хотела сжечь мою виллу! – кричал Гаук, метался, то отдавая распоряжения, то вдруг кинулся к Эмме так, словно собирался тоже ударить ее. Ролло резко остановил его, оттолкнул.
– Ты мне изменил! – кричала Эмма, не замечая гнева Гаука, не замечая ничего вокруг.
– Вполне заслуженно, – огрызнулся Ролло. – Я мужчина, а у меня жена – шлюха. И я могу спать с любой женщиной, какую пожелаю.
– Я убью тебя!
Он лишь смотрел на нее. Вокруг столпились люди Ролло. Кого эта сцена забавляла, кто был мрачен. Их спокойствие составляло странный контраст с тушившими пожар челядинцами ярла. Они ждали, что же предпримет их конунг по отношению к жене. Но он не двигался. И Эмма, несмотря на всю свою ярость, испугалась его спокойствия. Когда он не давал выхода своему гневу, он становился бесчеловечен. Когда-то с таким же спокойным лицом он отдал ее своим воинам после набега на монастырь, где она выросла. И сейчас, глядя на него, она стала дрожать от страха и ярости.
Ролло перевел дыхание.
– Убирайся. – Он сплюнул. – Езжай в Руан, жди моих распоряжений.
– Ты изменил мне, – повторяла она, как в бреду, – ты назвал меня своей женой, и я не желаю делить тебя с другой женщиной.
Но он уже ушел. Стало темнее, так как пожар удалось потушить, лишь едкий белесый дым плыл в воздухе, и Эмме стало казаться, что она попала в их языческую, туманную Хель. Как суровы и злорадны были лица северян, что с трудом различались во мраке. И как сильно болело у нее сердце… Наверное, сердце. Она слышала, что оно может болеть.
– Тебе лучше и впрямь уехать, огненноглазая, – сказал где-то рядом голос Бьерна, но сам он уже отошел, затерявшись среди дыма, мрака и других теней.
Где-то там был и Ролло. И Лив… У Эммы вдруг прошла вся ее ярость. Ей стало страшно. Захотелось найти Ролло и извиниться. Да, да. Она больше не думала о своей ревности и гневе. Знала – викинги имеют право изгнать жену, за которой водился такой проступок, как попытка убийства.
В темноте к ней подошел Беренгар.
– Я велел вновь оседлать лошадей. Вряд ли стоит здесь дожидаться рассвета.
Прежде чем он ее увел, она все же успела увидеть Ролло. Он был уже одет в штаны и башмаки. Натягивал через голову тунику. Рядом стоял Лодин, что-то говорил. Подошел нарядный, как вельможа, Гаук. И еще там была Лив.

4

Епископ Франкон не любил поездок. Его изнеженное рыхлое тело не было приспособлено к передвижению по ухабистым дорогам, даже в крытом дормезе, днище которого устилали меха и пуховики. И хотя путь из Руана в Эрве проходил по старому, еще римскому, тракту, где некоторые участки хорошо сохранились, Франкон отчаянно страдал от тряски. Не так давно он уже проделал одно утомительное путешествие в Тросли и назад. И вот опять.
Он откидывался на тюфяки, нюхал ароматные соли, но грохот колес дормеза, скрип, щелканье кнута по спинам волов болью отдавались в голове. На зубах скрипела пыль, епископа укачивало. Ох, эта изнуряющая тряска! Поэтому он приветствовал каждую остановку – у недавно возведенного креста, у источника, в деревушке, возле частокола усадьбы знатного нормандца.
Походную мессу часто служили прямо под открытым небом. Паломники опускались на колени, вторили молитвам. После таких остановок, количество паломников все увеличивалось. Это радовало епископа, ибо каждый из примкнувших к шествию нормандцев свидетельствовал о возрождении в этих, завоеванных язычниками, землях религии истинного Бога, хотя Франкон и вынужден был смотреть сквозь пальцы, как те же паломники-христиане преклоняли колена и у придорожных святилищ прежних богов.
Большинство паломников были жителями деревень, они были бедно одеты, в простых дерюгах и босые. В руках – привычные дорожные посохи, на поясе – выдолбленные из тыквы бутыли с водой. Но были среди них и ехавшие верхом состоятельные руанцы, и несколько старых викингов, проживших слишком долго, чтобы рассчитывать на смерть с мечом в руке и пир в чертогах Валгаллы. Эти держались особняком, а следовавшие за ними рабы вели навьюченных мулов с поклажей, разбивали шатры, чтобы их господа могли расположиться со всеми удобствами.
Шествие передвигалось медленно, но без каких бы то ни было задержек и неприятностей. Возможность спокойного передвижения по Нормандии была еще одной заслугой язычника Ролло. Люди больше не боялись путешествовать, выезжать за ограду крепостей и усадеб, ибо каждый хозяин нормандских поселений обязан был выделять людей на патрулирование дорог для предотвращения грабежей. Поэтому те из северян, что были не охочи повиноваться Ролло и готовы были поживиться в его землях, вынуждены были покинуть Нормандию либо принять законы конунга, а разбойники перевелись из-за постоянной военизированной охраны дорог.
На десятый день шествие паломников вброд перешло реку Итон, стало двигаться вдоль ее берегов. Плиты большей частью здесь ушли в землю, кругом были бугры и колдобины, следы тащимого волоком леса и глубокие колеи от телег с углем. Кругом шумели старые дубы. Когда попадались хижины, из них выходили селяне – лохматые, в истертых шкурах и дерюге, грязные, полудикие. Они с интересом следили за процессией, открыв рты, дивились на парчовые хоругви, сверкавшие на шестах кресты. Глядя на крытую телегу-дормез с ковровыми занавесками, стаскивали колпаки, помогали подтолкнуть ее на ухабах. Вид вооруженных норманнов с секирами и дротиками у седла был для них привычнее христианских служителей, и они лишь дивились, когда монахи, помахивая дымящимся кадилом, начинали петь очередной псалом, а паломники нестройным хором подхватывали литанию.
«Это хорошее, богоугодное дело – возвращение мощей, – думал епископ, на ходу благословляя селян. – А то, что замысел франков провалился…»
Он знал, что это вызовет гнев, и мог понять почему. Несколько лет Ролло готовился к войне, огромное множество викингов стояли теперь под его началом, его связи с норманнами по всей Франкии – все это держало франков в постоянном напряжении. Любой, даже незначительный набег какого-нибудь решившего развлечься ярла, причинял им серьезный урон. А военная кампания этой зимой не на шутку напугала, хотя для Ролло, по сути, это было легкой пробой сил, небрежной демонстрацией осмелившимся обнажить оружие франкам, что их ждет в дальнейшем.
Союз с викингами Луары, юга, Англии – Ролло только ждал часа, когда сможет дать сигнал для наступления. И если на северян из Англии он не очень мог рассчитывать, то викинги с Луары (Геллон и Рагнар Жженый дали свое «добро» на выступление) были готовы выступить хоть сейчас. Если Ролло и начнет военные действия, то это произойдет нынешней осенью, когда будет собран урожай, а викингам будет что грабить. Да и на Гароне вспышка оспы уже пойдет на убыль. Поэтому Роберт и его сообщники не ошибались, стремясь перенести начало войны на более ранний, неудобный для Ролло срок, и в невыгодное ему место. И вот выходило, что их план рушился. Что ж, ему, Франкону, придется клясться всеми святыми, что не его вина в том, что «приманка для Ролло» не попала с ним в город Эрве.
Вернее, города как такового не было. Были руины – обломки стен, поросшие мелиссой, плющом и крапивой. Когда-то здесь был римский форт, после – город франков, но от всего этого остались лишь развалины стены и облупившаяся башня, а ниже, по склону спускавшегося к лесу холма, виднелись груды камней и римской черепицы. Буйно разрослись крапива и ежевика, среди камней возвышались старые яблони, под которыми виднелись уже признаки новой жизни – хижины-мазанки под тростниковыми крышами, а за ними, дальше к лесу, узкие полосы, отвоеванной у леса пашни.
Когда паломники стали располагаться лагерем, Франкон удалился туда, где темнели постройки того, что некогда было монастырем Святого Таурина. От него тоже мало что осталось, хотя во времена Меровингов здесь было обширное аббатство с многочисленными дворами, колоннадами, башнями с куполом. Теперь лишь несколько стен трансепта с полукруглыми пустыми дырками окон выделялись среди плюща и папоротников. А ведь аббатство было сожжено лишь немногим более двадцати лет назад и следы копоти до сих пор свидетельствовали о набеге сегодняшних хозяев этих земель – норманнов. Зато маленькая часовня – мощная, словно изваянная в глыбе камня, полностью сохранилась. Возле нее виднелись грубые бревенчатые постройки новых монахов-бенедиктинцев, справлявших службу в этом забытом Богом краю.
Еще десять лет назад здесь поселился отшельник, стал возделывать участок земли, отвоеванный у дебрей при помощи плуга и мотыги. Когда при Ролло настали мирные дни, в Эрве вернулся кое-кто из прежней братии, и теперь у Франкона сладко заныло сердце, когда к нему навстречу вышла целая вереница старичков-монахов с пением литании, преклонила колени.
Монахи указали епископу на неплохо сохранившуюся крипту под плитами руин, где даже уцелела мозаика на колоннах. Это было место прежнего обиталища мощей святого, и теперь им надлежало занять прежнее место. Это навеяло на Франкона благодушное настроение. Он долго и упоенно молился среди затхлого воздуха под потемневшим сводом. Когда вновь вышел на поверхность, уже пламенел закат. Паломники ставили палатки, разводили костры, отовсюду доносился запах стряпни. И именно в этот миг один из крещеных норманнов-охранников сообщил, что по реке к ним приближаются два весельных драккара.
Франкон поспешил на берег. Появление драккаров под полосатым парусом и щитами на бортах в любом другом месте вызвало бы настоящую панику. Здесь же лишь пробежало легкое любопытство. Люди поспешили на берег встречать корабли, а через миг Франкону донесли, что на первой из драконьих ладей находится жена правителя Нормандии.
Франкон не сразу разглядел ее своими близорукими глазами. В глубине души он был недоволен ее прибытием. Вздохнул.
– Такова, видно, воля Божья.
Теперь ему даже не приходилось вмешиваться. Провидение было на стороне франков. И епископ лишь сделал несколько шагов навстречу, когда Эмма в сопровождении своих дам, Сезинанды и охранников сошла на берег.
Она очень эффектно выглядела в лучах заката. Белая широкая шаль мягко облегала голову и плечи, золотой венец вокруг чела в лучах солнца отсвечивал мягким розоватым блеском. Как королева. Как мадонна с фресок с младенцем на руках. И все же слева за каймой шали епископ разглядел у нее на виске кровоподтек. Понял, что случилось нечто серьезное, раз Ролло поднял на нее руку. Конечно, Ролло. Не ушиблась же она о косяк двери. Но сейчас Франкона беспокоило иное.
– Зачем надо было брать ребенка в дорогу, – проворчал он, почти машинально перекрестив опустившуюся на колени женщину.
Она поднялась, озорно улыбнулась, вскинув голову.
– Что-то вы слишком строги, отче, а ведь я выполнила ваше желание.
Франкон уже не глядел на нее, очарованный улыбкой, какой его одарил Гийом. Он даже прослезился, приняв из ее рук радостно лепечущего малыша.
– Мой ангелочек…
От Гийома исходил кисловатый аромат свежести и молока. На руках епископа он чувствовал себя превосходно. Клал ему на плечо головку, что-то приветливо лепетал.
– Мы соскучились по вас, преподобный Франкон, – улыбнулась Эмма. – К тому же после вашего отъезда у меня стали случаться одни неприятности.
Епископ уже это понял.
– Видимо, Ролло был весьма против поездки? Как же ты решилась, дитя мое?
Она безучастно оглядывала окрестности. Невозмутимо пожала плечами.
– Я воспользовалась его отсутствием.
В ее спокойствии было нечто наигранное. Епископ увидел встревоженный взгляд Сезинанды и Беренгара. Со второго драккара сходили викинги, огромные, со спутанными гривами, вооруженные до зубов. Живописный облик возглавлявшего их берсерка Оттара, с его длиннющими усами и лысой головой, привлек всеобщее внимание. Он стоял на берегу, опершись на секиру, следил, как привязывают ладьи.
Секира у берсерка была знаменитая, лучшей нормандской стали, с выложенной золотом рукоятью. Как все оружие норманнов, она носила личное имя – Игль – «волчица». Оттар редко расставался с ней и сейчас поигрывал ею, словно она не была отточена, как бритва, невозмутимо справлялся у одного из охранников епископа, насколько безопасны эти места и где стоят дозоры.
– Весь лагерь в Эрве окружен воинами, а разведчики донесли, что вокруг на расстоянии трех дней не наблюдается никакой армии. Лишь на границе небольшая стоянка франков с мощами святого для передачи. Их охраняет отряд викингов и проводит до Эрве.
Оттар кивнул, но тут же стал отдавать распоряжения своим людям установить шатер для госпожи и расположиться лагерем вокруг. Вид у него был встревоженный. Ворчал что-то насчет того, что здесь и частокола-то настоящего нет.
Франкон провел Эмму сквозь разрушенную арку старых ворот.
– Что же все-таки случилось, дитя мое? – спросил он, когда Сезинанда приняла у него Гийома.
Эмма не отвечала, разглядывала столпившихся вокруг паломников. Многие видели ее впервые и глядели, как на Богородицу. Ей это явно нравилось, как всегда нравилось быть в центре внимания.
Вразумительного ответа Франкон так и не получил. Она что-то говорила, что очень спешила, чтобы к Троице успеть в Эрве и присутствовать при передаче мощей, а Франкон все глядел на ее кровоподтек. Она это заметила, глубже надвинула на лицо край шали. Потом отошла, увидев среди паломников молодого руанского кузнеца с женой и пасынком. Аврик жаловался, что ребенку в кузне искрой выжгло глаз, да и второй стал плохо видеть, и они с женой надеются, что мощи нормандского святого помогут ему поправить зрение.
Что послужило причиной прибытия Эммы в Эвре, Франкон узнал позже, когда, наскоро отслужив вечернюю службу, вызвал охранника Эммы Беренгара. И чем больше говорил викинг, тем мрачнее становился епископ. Напускная бравада Эммы и в самом деле не ввела его в заблуждение. Скандал из-за исчезновения Эммы с Бьерном во время охоты, отвратительная сцена ревности в Гурне. А потом…
– Она удивила меня еще когда мы возвращались в Руан, – рассказывал Беренгар.
Его крест странно соседствовал с амулетом Тора на широкой груди, поверх обтягивающей торс вязаной безрукавки. Светлые волосы падали на глаза. В темной бороде явственно было много вшей, и он постоянно чесался. Сидя на дощатом полу в небольшой спальне настоятеля монастыря, он все равно казался огромным в отблеске небольшой лампады перед распятием. Старичок-настоятель предоставил это жилище епископу, и теперь за дверью стояла охрана из норманнов, а сам он ютился в крошечном дермитерии со своей братией. Их разделяла толстая стена, бревна ее были хорошо пригнаны, так что епископ и охранник Эммы могли говорить, не опасаясь подслушивания.
Беренгар вновь стал чесаться. Это раздражало епископа. «Ему непременно надо помыться в воде со щелоком», – пришла откуда-то совсем посторонняя мысль, хотя сам он, казалось, весь обратился в слух.
– Клянусь рукоятью меча, Франкон, но тогда даже мы устали от долгой езды верхом – сначала путь до Гурне, потом обратно. А Эмма же ничего не чувствовала. И при этом даже шутила, что на заду Лив достаточно ожогов, что теперь она с месяц будет подвигать табурет под коленки. Смеялась, а у самой лицо было опухшим от побоев. Лишь один раз, когда я спросил, не устала ли она, она как-то странно ответила, что физическая боль ничто по сравнению с мукой, разъедающей душу.
Тут я понял, что все же следует сделать остановку. Там было болотце с развалинами часовни среди ив. Я решил в ней сделать привал. Но оказалось, это место уже было занято под волчье логово. Мы убили волчицу и детенышей, а Эмма, глядя на это, сказала, что в том, что места христианских святилищ так заброшены и в них селится зверь, есть и ее вина, и заговорила о поездке в Эрве. Я было решил, что это просто усталый бред, но она так и не прилегла, даже когда мы все повалились. Просидела все время у костра.
А когда прибыли в Руан, Эмма ходила будто завороженная, как Сигурд, тело которого было нечувствительным ни к усталости, ни к боли. Не присела ни на миг, требовала немедленно отправляться в Эрве. Ей было очень плохо, хотя она все время смеялась. Потом присела на миг и заснула. Мы с Сезинандой решили, что теперь-то она успокоится и дождется Ролло. Не тут-то было. Она проспала целые сутки, а когда очнулась, то пришла в гнев от того, что ее распоряжения не выполняются.
Велела выезжать немедленно. Оттар пытался ей воспрепятствовать, но она пришла в такую ярость и так набросилась на него, крича, что она все еще госпожа, а он – ее подданный, что я опасался, как бы берсерка не охватил яростный пыл. Он был весь красный и так и вращал глазами на оравшую Эмму. Но когда я подошел к нему, он лишь отметил, что жена правителя, как и все рыжеволосые, отличается бешеным темпераментом и горячей кровью. «Истинная дочь Тора», – ворчал он, но невольно улыбался. Всем была известна его симпатия к рыжей певунье. Поэтому, не сумев удержать Эмму в Руане, он посчитал, что лучшее, что он может сделать для Ролло, это охранять ее в пути.
Франкон, глядя на Беренгара, тоже невольно зачесался. Глядел на тонкий язычок лампады. Нет, у Эммы действительно нет никакого такта и политической сдержанности, только безумная страсть. Не такая жена нужна правителю Нормандии!
Последняя мысль поразила Франкона. Он впервые отчетливо подумал об Эмме, как о чем-то прошедшем, словно она уже сыграла свою роль. Хотя так оно, пожалуй, и было. Легкомысленная красавица Птичка еще и не подозревала, какие сильные враги были у нее среди франков и сколь серьезен их замысел. Хотя, с другой стороны, именно строптивость, поставившая ее на грань разрыва с Ролло, могла свести на нет ее ценность для франков. Разрыв Эммы с Ролло разрушит их планы. Поэтому Франкону надо будет предупредить людей, что прибудут с мощами. Хотя нет. Если цена Эммы упадет в их глазах, то все свое внимание они обратят на Гийома. А Франкон дал себе слово, что ни за что не подвергнет своего крестника риску.

* * *

В день Святой Троицы молодежь обычно украшала свои жилища зеленью, но в руинах Эрве недостатка в подобных украшениях не было. Поэтому молодые люди плясали на лугу, водили хоровод, отбивая в такт ногами и хлопая в ладоши. Франкон с богатой процессией обошел окрестные хижины и делянки, окропив все святой водой.
Эмма присутствовала при этом, хотя больше поглядывала на луг, где веселилась молодежь. Казалось, ей не терпится принять участие в увеселениях, она выглядела беззаботной, а Франкон, понимавший, что у нее на самом деле на душе, поражался выдержке этой молодой женщины. Лишь порой, когда она застывала на миг, словно в оцепенении, он мог увидеть, с какой тревогой и мучительной болью смотрели ее глаза на мир.
Она все время оглядывалась на реку, словно ожидая появления его. Чем бы ей это ни грозило – карой, прощением, гневом или изгнанием – она ждала Ролло, и Франкон, зная о неуравновешенности их отношений, подумал, что, пожалуй, этот варвар тоже сейчас не находит себе места. Да, этих двоих связывала невероятная тяга друг другу, перед которой отступали все доводы политики и логики.
«Он любит ее, он последует за ней хоть в ад», – с какой-то грустью думал епископ, хотя одновременно вспоминал другое: «Я прочла по рунам, что им не быть вместе». Снэфрид Лебяжьебелая, дама Агата из Этампа, не могла ошибиться. Она была настоящей ведьмой, и хотя Франкон тщательно окропил все кусты и тропы, он не сомневался, что сила чар Белой Ведьмы может погубить Эмму Птичку.
В полдень протяжно загудел рог, указывая на приближение франкской процессии с святыми мощами. Люди столпились у разрушенной арки стен старого города, глядели на выходящую из леса дорогу. Епископ Франкон в белоснежном одеянии, сверкавшем золотыми нашивками, с золоченым посохом в руках, в двурогой, сверкающей каменьями митре, стоял важно и гордо. Вокруг него монахи тянули литанию. Их хор невольно усилился, когда под сенью леса произошло движение. Паломники стали опускаться на колени. Некоторые крестьяне, дети и даже викинги в кольчугах, не сдержавшись, побежали вперед.
Это было великолепное зрелище – священники, дьяконы, послушники, над чьими головами реяли шелковые хоругви, чуть покачивавшиеся в такт движению несущих. Огоньки свечей в руках франкских монахов были, казалось бы, ни к чему, но и они придавали величавость шествию. Звуки пения псалмов по мере приближения процессии превращались в стройное красивое пение.

Слово стало плотью, стало
Слово хлебом истины;
Кровь да в вино претворится…

Длинные светлые стихари, расшитые крестами ризы, каноники, окружавшие приора франкского монастыря, где прежде хранились мощи Святого Таурина. По бокам от него, помахивая кадилами, шли два мальчика-послушника. Стройные звуки гимна смешивались с людскими голосами, возгласами, всхлипываниями. Там, среди колонны шествовавших под охраной вооруженных воинов-франков и сопровождавших их, немного разомлевших на солнце норманнов, двигалась запряженная белыми волами повозка, на которой покоился покрытый парчой гроб с мощами Святого Адриана. Четыре монаха-бенедиктинца держали над ними богатый балдахин с золотой бахромой. И вся процессия, с ее роскошью и украшениями, напоминала пестрый искрящийся поток.
«Как это их не обобрали до нитки?» – подумал Франкон, глядя на сопровождавших франков норманнов. Их было больше, чем воинов-христиан, и то, что дарохранительницы, покрывала и золоченые посохи были все еще у монахов – уже это было чудом, свершить которое подвластно только мощам Святого Адриана.
Франкон невольно умилился. Услышал, как кто-то громко разрыдался за спиной. Ему не следовало отвлекаться, но он невольно оглянулся. Сезинанда в длинном белом покрывале, прижимая к груди обоих сыновей, заходилась громким плачем. Стоявшая рядом Эмма казалось удивительно спокойной и величественной в золоченом венце Нормандии. Но Франкон больше внимания обратил на Гийома, сладко спавшего у матери на руках.
– Пусть унесут детей! – коротко приказал епископ.
Теперь он глядел на франков. На их алых флажках реяло золотое изображение корабля. Герб города Парижа. Нейстрийцы. Франкон не знал, кто из них должен сообщить Роберту, что Эмма с сыном в Эрве, но беззащитно склоненная головка Гийома вмиг настроила епископа на неприятельское, почти злое отношение к ним.
– Не ослышалась ли я, отче?
Он не видел Эмму, но, казалось, спиной ощущал ее недоуменный взгляд.
– Пусть унесут детей. Позже я сам прослежу, чтобы дети коснулись мощей Святого Адриана.
Монахи из Эрве плакали. Хор пел:

И Творцу хвала и сыну —
Господа творению, —
Мир, и честь, и мощь, и слава,
И благословение!

Даже норманны казались растроганными. Они были любителями ярких зрелищ, но даже их самые торжественные жертвоприношения не обустраивались столь красиво и величественно, как эта передача гроба святого разрушенному монастырю. А когда супруга их правителя в короне и ослепительной белой одежде опустилась на колени в пыль и, положа руку на край выглядывавшей из-под покрытия гробницы, стала молиться, даже суровый Беренгар зашмыгал носом.
Франкон стоял не шевелясь. Безусловно, присутствие Эммы, ее смирение, внесли свою лепту торжественности в ритуал. Он видел, как она величественно встала, широко осенив себя крестным знамением. И замерла. Стояла, не шевелясь.
«Что с ней?» – не понял Франкон, но, когда проследил за ее взглядом, даже икнул от неожиданности. Ги Анжуйский!
«Он совсем обезумел!» – невольно перекрестился испуганный епископ.
Ги стоял среди толпы сопровождающих гроб священников, помахивал кадилом. Он тоже глядел на Эмму из-под капюшона. Шрам словно кривил его рот в насмешливую улыбку. Потом он опустил голову, сделал шаг назад, укрывшись за спинами иных бенедиктинцев.
– Чистое безумие! – бормотал Франкон. – Его могут узнать. Беренгар не на миг не задумается убить того, кто известен в Руане как человек, пытавшийся похитить Эмму.
Эмма была бледна. Франкон краем глаза следил за ней. Она держалась спокойно, на Ги больше не глядела, сняла с запястий два сверкавших изумрудами браслета, положила на покрывало мощей. Первое подношение для восстановление монастыря. За ним последуют и другие. Но сейчас Франкон думал лишь о том, не выдаст ли себя Эмма, проявив интерес к Ги. Ни малейшего. Казалось, она словно забыла о его существовании. Да и Ги старался не выпячиваться. Но все же когда Франкон смог с ним переговорить, то недовольно высказался, что Ги неосторожен и глуп, раз посмел явиться в Эрве.
Это произошло только вечером следующего дня, когда мощи святого были установлены в положенном месте в крипте, торжественные молебны отслужены и, как было заведено еще в старину в день Троицы, молодежь, украсив себя зеленью и цветами, устроила пляски на лугу за развалинами стены.
Франки после вечерней мессы и угощения готовились в обратный путь. Пожалуй, многие из них, убедившись, что норманны настроены миролюбиво, не прочь были бы и остаться, однако, посовещавшись, все же решили не ночевать в Эрве. Франкон понял причину, когда сзади к нему тихо приблизился Ги.
– Я прибыл, чтобы удостовериться, что Эмма Робертин с нормандским бастардом здесь, – негромко заговорил он. – Мало кто знает ее в лицо среди франков. Хотя… – Он вздохнул. – Птичку из Гилария ни с кем не спутаешь, и любой из моих спутников мог подтвердить, что эта красавица и есть Эмма. К тому же я хотел оглядеть местность и узнать, как норманны охраняют Птичку.
– Лагерь хорошо охраняется, – заметил епископ. – Эти люди с севера, какими расслабленными они сейчас бы ни казались, хорошо знают свой долг и будут стоять за жену правителя до конца.
Ги лишь усмехнулся.
– Им не придется защищать ее. Она сама придет к нам.
Франкон не понимал, что кроется за подобной уверенностью. Там, где замешана Снэфрид, всегда было что-то таинственное. И он не должен вмешиваться. Еще герцог Роберт говорил, что Снэфрид поможет им выманить Эмму из лагеря. От него же ничего не требовалось. И это хорошо. Ибо, там где дело касалось Ролло, лучше всего держаться в стороне, чтобы сохранить голову на плечах.
Он продолжал глядеть в сторону дороги. Видел собирающихся в путь франков. Им дали мулов, зажгли факелы. Но они все еще мешкали, смеялись, болтали с норманнами. Обстановка казалась мирной, ничего не предвещало неожиданностей. И тем не менее Франкон вздрогнул, когда Ги произнес:
– Это случится сегодня. И я хотел бы быть все время рядом с ней.
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа!.. – перекрестился Франкон. – Вы понимаете, чем грозит эта спешка? Паломники не успеют разойтись, франки не будут в безопасности. А ведь именно на них обрушится гнев Роллона.
Хотя он и понимал, что Ролло, узнав о самовольной отлучке жены, может прибыть в Эрве в любой момент или прислать за ней эскорт, и тогда план франков рухнет, он все же должен был думать и своей пастве.
– Вы не посмеете нам помешать, – вскинул голову Ги. – Вы ведь не хотите, чтобы норманнский пес узнал о вашем подстрекательстве?
У Франкона вдруг и в самом деле возникло желание сообщить Беренгару и Оттару о готовящемся покушении. Он был зол. Что о себе возомнил этот перекошенный мальчишка, что смеет угрожать ему? Когда многие его знают и могут схватить, насторожиться, уехать, если что-то заподозрят.
Ведь Ги однажды был причастен к похищению Эммы. Да и она сама однажды вымолила жизнь и свободу Ги у Ролло. Теперь же, когда она стала правительницей Нормандии и матерью наследника, она могла и предать его. И если Ги схватят, франки скорее подумают на нее и кого-либо из ярлов. Но остановит ли это франков? Где Снэфрид, что они собираются сделать? Но что бы ни было – Франкон не отдаст им Гийома.
Он молчал. По сути, он сам был заинтересован сделать из Эммы приманку. Ведь он франк и не может желать поражения соотечественникам, как и не может отказаться от плана силой вынудить Ролло креститься. Тяжело вздохнул, смиряясь.
Ги же словно не слышал этого вздоха. Глядел на луг, где горели костры, водили хороводы, слышалось бренчание струн. Люди собирались в группы, разговаривали, смеялись. Он видел Эмму, возле которой собралось немало людей. Она пела, что-то говорила, потом засмеялась.
– Все как тогда, когда я впервые встретил ее, – сказал он то ли себе, то ли Франкону. – Самое яркое воспоминание в моей жизни. И самое страшное. У меня душа кровоточит, как вспомню, как жестоко швырнула ее жизнь в лапы этого хищника. И пусть она сейчас одета, как королева, но я видел след от его когтей у нее на виске. Несчастная Птичка!.. И как у него рука поднимается на столь хрупкое создание…
Франкон предпочел пропустить последнее высказывание Ги мимо ушей.
Ги вздохнул.
– Всю свою жизнь я посвятил ей. И даже войдя в лоно Церкви, став священником и аббатом, я не забывал о ней. И, беру небо в свидетели, я спасу ее.
Франкон от этих слов лишь закашлялся, отошел. Вздохнул свободнее, когда священники из Франкии исчезли под сводом леса, и последний отблеск их факела растворился за ветвями.
– О чем ты толковал с монахом?
Это был Оттар. Франкон не понял, откуда тот возник. Ответил, не повышая тона, что франк интересовался, смогут ли они совершать паломничества в Эрве. В сузившихся глазах норманна светилось недоверие. Ничего не сказав, он ушел расставлять посты.
Эмма уложила Гийома на разостланных шкурах ложа. Отбытие франков дало ей возможность немного расслабиться. Она смотрела на спящего сына, и на душе светлело. Подумала о Ги с раздражением. Он что, не понимает, что ему пора исчезнуть из ее жизни? Ее дом, ее судьба здесь. Пожалуй, она еще может на это надеяться. И не должна никому показывать, как ей страшно. Пусть Сезинанда, укладывающая своих сыновей, и смотрит на нее с волнением, она все еще жена конунга.
– Ты посидишь с ними? – спокойно спросила Сезинанду.
Потом поцеловала спящего сына и вышла. Луна светила огромная, круглая. Танцы на лугу стихли, люди сидели у костров, разговаривая о чуде, когда малыш Аврика вдруг протянул ручку и коснулся блестящего покрова гробницы. Эмма сердилась на себя за недоверие к силе Святого, потому что считала, что слабозрячий ребенок просто различил на солнце блеск парчи. Поэтому она согласилась на предложение Франкона взять Гийома на ночь в крипту.
– Я буду всю ночь молиться над мощами Святого Адриана, и пусть колыбель с моим крестником стоит там же. Надеюсь, на дитя снизойдет благодать.
О, это была великая честь! Она согласилась. Сезинанда тут же стала требовать, чтобы и ее сыновья перебрались в крипту. Эмма не стала слушать ее препирательств с Франконом, накинула на плечи темное покрывало, ушла под сень старых яблонь. Ей хотелось побыть одной. Она так устала быть на виду у всех.
Но побыть одной так и не удалось. Сначала ее разыскал Риульф.
– Моя добрая госпожа, вы позволите мне пойти с ребятами к реке ловить раков?
Ребята – полуголые, нечесаные – со стороны наблюдали, как этот мальчик в темной тунике с вышивкой смело держится с правительницей. Она взлохматила его волосы.
– Не уходи далеко. Я буду волноваться.
– Но, всемилостивая госпожа, вокруг Эрве безопасно. Мы же хотим подняться вдоль берега к заводям скалистых гротов. Это довольно далеко, но мальчишки говорят, что там под корягами живут просто гигантские раки. Я принесу вам к завтраку полную корзину.
Эмма улыбнулась. Не стала препятствовать.
Риульфу недавно исполнилось тринадцать лет. Совсем взрослый. Другие мальчики норманнов в этом возрасте уже сражаются на отточенных мечах и пристают к дворовым рабыням. Она же растит подле себя Риульфа, как канарейку. Ролло не раз насмешливо замечал, что, если она и из Гийома попытается сделать такую неженку, это станет камнем преткновения меж ними, и у них настанут тяжелые времена.
Тяжелые времена уже настали…
– Даже до нас доходили вести о Птичке из Байе.
Неслышно приблизившийся старичок-монах разглядывал ее почти с детским любопытством. При свете луны его волосы серебрились венчиком вокруг тонзуры. Он был маленький, как ребенок. И почти детское любопытство светилось в чистых глазах под приподнятыми бровями.
– Садитесь, отче. – Она подвинулась. – Так что вы обо мне слышали?
Он сел, упершись ладонями о колени.
– Молва всегда разноязычна. Слух идет от слуха, но основное всегда остается. И даже здесь, в глуши, мы слышали, что Роллон Нормандский взял на ложе самую красивую девушку франков, но у нее оказался на редкость дурной нрав.
Эмма вздохнула. Пожалуй, так оно и есть. Сейчас ей не хотелось ни в чем винить Ролло. Во всем виновата она сама. Пусть они живут и не в христианском союзе, но откуда у нее уверенность, что она, возвысившаяся и всем обязанная Ролло, может себе позволить идти наперекор его воле? Что она без него? Забытая принцесса франков, рабыня, сумевшая хитростью заманить в свои тенета льва Нормандии.
И вот теперь она приехала в монастырь Святого Адриана, в который раз проявив свою строптивость, хотя понимала, что уже стоит на самом краю пропасти. «Я должна была ему отомстить, – говорила она себе, почти не слушая рассказов монаха о том, как был разрушен прежний монастырь Святого Адриана и какой бушевал тогда пожар. Эмма же вспоминала Ролло с Лив. – Я должна была отомстить, ибо он предал меня».
Она уверяла саму себя, что права. Ведь ради Ролло она порвала с родными по крови франками, родила ему сына, любила его. И была уверена в его любви. Потому что ощущала свою власть над ним. Да, она не смогла привлечь его в лоно Церкви, но разве не исполнял Ролло ее капризы, не баловал ее, не одаривал, не сделал хозяйкой в Руане?
Какая жена франка могла похвалиться той свободой, какую приобрела она подле Ру? Он даже услал ей в угоду своих наложниц с детьми. И он по-настоящему любил ее, несмотря на ее вздорный нрав. Она была свободной хозяйкой при нем, как жены скандинавов, о которых шла слава как о самых верных женах в Европе. Ей же нравилось дразнить Ролло, заставлять его ревновать. И он ни разу не наказал ее, даже после скандальной истории с Бьерном. А ведь ей известно, что кое-кто из окружения Ролло требовал ее изгнания как опорочившую имя правителя.
«Но я ведь не изменила ему!.. Я любила только его. А он сошелся с этой шлюхой!»
Так было всегда в мире мужчин. Они – хозяева и берут, что хотят. Женщина должна смириться с этим. Но Эмма не смирялась. Вернее, хотела заставить себя смириться, но что-то у нее не очень получалось. Она нападала, а не защищалась. И не признавала сложившихся в Нормандии правил, когда каждый норманн, имея в женах свою соотечественницу, заводил еще и наложниц из местных женщин. Их свободные жены должны были сквозь пальцы глядеть на это. Что уже и говорить о ней, местной, христианке, которая едва не сожгла своего господина-супруга, когда он обратил внимание на другую женщину.
И тогда он поднял на нее руку. Оскорбил при всех. При одном этом воспоминании ее охватывал гнев. Да, ей надо было уехать. Это ее месть. Ему. Хотя она и понимала, что ее никто не поймет и не оправдает. Почему же она опять восстала? Что дало ей силы и уверенности? Ее ли красота, которой она столь гордилась, или любовь к ней Ролло, казавшаяся незыблемой, как каменный форт. Но ведь она сама разрушала свою любовь камень за камнем.
И ей становилось страшно. Она готова была смириться, она хотела смириться. Да, она не простит ему измены и жестокости. Но, Боже Правый! Разве это помешает ей опять искать пристанища у него на груди?
Она безумно тосковала о Ролло и боялась его потерять. И это несмотря на то, что душа ее все еще была обожжена обидой. Но теперь эта обида, эта слепая ярость были подавлены тоской и страхом. Возможно, приди сейчас Ролло, и вновь вспыхнет борьба. Но она уже готова была уступить.
– Вы слушаете меня, дитя мое?
– Что? О, да. Конечно.
Старичок потер ладонями коленки.
– Это святое место, госпожа. Сам Святой Адриан избрал его.
Она теперь и в самом деле стала слушать. Голос у монаха из Эрве был мягкий, обволакивающий, успокаивающий. Он рассказал ей, как более чем двести лет назад тогдашний епископ Руанский Адриан, уже дряхлый старец, объезжая свои земли, проезжал эти места. И вдруг влекущие его возок мулы встали, как вкопанные, на перекрестке близ Эрве, и не было сил заставить их ехать дальше. И тогда Адриан вдруг заметил сияющий крест в небе и, чуя свой смертный час, повелел, чтобы его здесь похоронили.
Он попросил у вышедшего к дороге пастуха его посох и, сломав его, сделал крест, который установил на специально насыпанном холме. А когда он вскоре почил, здесь установили в его честь часовню, над которой люди часто видели свечение в небе. Сюда потянулись вереницы паломников, и больные, что касались гробницы, чудным образом исцелялись, а тот, кому грозила опасность и кто молил о милосердии возле Святого Адриана, всегда ее избегал.
Позже здесь возник монастырь. Это был благодатный край, который долго миновали и войны и неурожаи. Монахи в своих летописях называли его новой Фиваидой. И здесь всегда жило много людей. Со времен древних аулерков до прихода норманнов.
– Но теперь-то, когда сама супруга нового правителя посетила древний Эброик, здесь все начнется заново.
Старичок заулыбался, лицо его в лунном свете изломалось морщинами.
– Благослови вас Бог, дитя мое, и да принесет ваш союз удачу и процветание в эти места.
– Наш союз многие не признают.
– Когда-нибудь это изменится. Я знаю.
В его словах была такая спокойная убежденность, что Эмме на миг стало легче.
– Как вас зовут, отче?
– Монахи кличут меня Таурином.
Он встал, положил ей ладонь на чело.
– У тебя впереди тяжкие испытания. Вокруг тебя сгустились сумерки, и это гнетет твою душу. Но за тьмой я вижу отдаленный отблеск. Далекий, как луна. А значит, в тебе есть сила добиться желанного и найти свое пристанище в этом мире.
Когда он ушел, Эмма почувствовала облегчение. Спокойный голос отца Таурина, его доброжелательность и благие пророчества вернули успокоение ее душе. В этом монахе была какая-то светлая сила, какую Эмме редко приходилось чувствовать у священников и которую она встречала только у друида Мервина. Но тот был язычником, а этот словно святой. И она тотчас поверила ему, как не верила даже своему духовнику Франкону.
При мысли о Франконе Эмма словно очнулась. Странный он какой-то сегодня, нервный. И что за упрямое желание, чтобы ее сын был отправлен провести ночь возле мощей Святого? Сезинанде он не оказал подобной милости. Хотя отношение Франкона к Гийому всегда было особенным. Надо пойти поглядеть, как почивает ее сын подле святого, спасающего от опасности.
Но она не пошла. Увидела Беренгара с Сезинандой, сидевших в обнимку в лунной арке, и в ней невольно зашевелилась зависть.
Брак ее подруги с Беренгаром был куда счастливее, чем ее. И эта мысль причинила ей боль. Они с Сезинандой шли по схожей тропе: от набега и жестокости – к брачному союзу с завоевателями. Но если Сезинанду этот путь привел к тихому пристанищу, то Эмму вывел на зыбкую, опасную почву. И она не знала, чего ей ждать.
«У тебя впереди испытания», – сказал этот милый брат Таурин. Эмме казалось, что она это чувствует. Нет, ей надо пойти отдохнуть, набраться сил, расслабиться. А завтра она опять выйдет с улыбкой и сможет поехать в Руан, сможет противостоять Ролло.
Эмма проснулась, как от толчка. Села. В ногах ее ложа желтел фонарь – огонек еле высвечивал за тонкими роговыми пластинами. При его отблеске были видны меха и вышитые полотнища, какими для уюта был обвешан шатер. На разостланных по земле шкурах спали служанки Эммы. Сезинанда лежала на боку подле своих посапывающих сыновей. Было тихо, снаружи слышался негромкий говор охранников, пофыркивание пасущихся неподалеку лошадей.
Эмма снова легла, но уснуть уже не могла. В ней нарастало, ширилось чувство тревоги. Ей нужно было идти. Куда? Она резко села. Когда-то она уже испытывала нечто подобное, только вот не помнит когда. Она тряхнула головой. Волосы рассыпались, упали на лицо.
– Мне нужно в лес, к реке. Туда… Надо взять Гийома и идти.
Она вдруг заволновалась. Села, стала одеваться.
– Где мой сын? Мне надо идти.
Ее словно что-то влекло. Звало. Каким-то усилием воли она заставила себя опомниться. Что с ней? Да, она сейчас пойдет в лес. Ей надо пройтись. Лес всегда был ее другом, она всегда любила гулять среди деревьев в такие вот лунные ночи. Ей сразу станет легче, когда она окунется в стихию своего детства. Лес. Там роса, прохлада, там нет этого душного запаха костров, от которого не спасают и ковровые стенки шатра. Она будет свободно гулять со спящим на руках Гийомом, а когда малыш проснется, они найдут Риульфа и поедят испеченных на углях раков. Ее сын так любит Риульфа. Да и паж с удовольствием возится с маленьким принцем. О, Боже, Риульф… Как она могла отпустить его! Нет, надо его разыскать. И у них будет чудесное утро. Пусть их потом поищут.
Она даже не перепоясалась, даже не заплела кос, еле вспомнила, что стоит все же затянуть разрез на груди. Так спешила, что уколола палец брошью – драконом из перегородчатой эмали с бирюзой. Не обратила внимания, лишь облизала ранку у ногтя, когда приподняла полог шатра.
Невдалеке горели костры. Вокруг них расположились паломники. Большинство из них спали, кто прямо на земле, кто на подстилках из шкур. Прохлада майской ночи их не тревожила. Те же, кому не спалось, переговаривались, рассказывали страшные истории, какие столь пленительны в такие лунные ночи у костра. Здесь были и викинги из тех, кто не нес охрану. Тоже слушали, облокотясь о древки копий. Чуть дальше виднелись тени стражей. Кто мерил шагами лужайку, кто сидел на выступе каменной стены с оружием на коленях. Луна отсвечивала от их шлемов, стальных блях, доспехов.
Эмма тихо выскользнула из шатра.
– Куда?
Огромный Оттар спал возле входа в шатер, но вмиг очнулся, схватил ее за лодыжку.
– Пусти, пес! Я хочу видеть сына.
Оттар разжал пальцы, поглядел на нее недоуменно. Она быстро шла в сторону монастыря. Странные эти христианки. Оттар задумчиво подергал себя за ус. Он плохо знал Эмму. Видел часто, слушал, возмущался ее выходками, но, как и все, был под властью ее чар. Поэтому не стал ей препятствовать. Вздорная Птичка. Среди ночи вдруг вспомнила о сыне, какого до этого сама же и доверила попам. Нет, надо переговорить с Браном-Беренгаром. Он куда лучше знает к ней подход.
Беренгар сидел у одного из костров. Был в благодушном настроении. Лениво следил за часовыми у опушки леса. При такой яркой луне они были отчетливо видны. Он улыбался в полудреме, но когда подошел к нему Оттар, вмиг очнулся. Выслушал его скупой рассказ о странном поведении Эммы. Вздохнул, как человек, обремененный тяжким долгом. Встал. Конечно, мысли Эммы трудно понять, как трудно проследить за порханием птички. Но его долг – охранять жену Ролло, быть всегда рядом.
Догнали они с Оттаром ее лишь у старой арки монастыря. Она шла прямо, даже не оглянулась.
– Эмма!
Она почти налетела на преградившего ей путь викинга. Медленно подняла лицо. Смотрела помутненным взглядом.
– Беренгар?
Что-то в ее лице не понравилось ему. Какая-то не присущая ей неподвижность. Яркий свет луны отражался на ее лице. Под длинными ресницами не было видно глаз. Голос звучал без интонаций, спокойно, точно сонно.
– О, великий Один! Что с тобой, Птичка?
Он довольно грубо, встревоженно тряхнул ее за плечо. Эмма охнула, будто очнулась. Оглянулась на Оттара. Насупилась.
– Что вы за мной ходите? Что вам надо?
Обычное, злое выражение на лице. Она пыталась оттолкнуть Беренгара. Довольно сильно. Но почему-то у викинга не проходила уверенность, что она спит.
Он хотел кинуться следом. Но Оттар удержал его. Пожал плечами – мол, пусть делает, что хочет. Однако когда через какое-то время у светящегося спуска в крипту поднялся шум, они оба пошли в ту сторону.
Франкон, расставив руки крестом, наступал на Эмму, заставляя ее пятиться из крипты.
– Ты сама дала «добро», чтобы в первую ночь твой сын был со мной.
– Нечего ему делать в склепе, – глухо настаивала Эмма. – Склеп не место для колыбели. Я же хочу просто со своим сыном прогуляться по лесу.
Она прижимала руку ко лбу. Голова кружилась. Голос Франкона казался визгливым, но каким-то далеким. Как сквозь дрему она понимала, что и в самом деле нечего будить ребенка, тащить его в лес. Где-то в глубине ее гнездилась тревога. Надо просто пойти лечь спать.
Но лес волшебно манил. Она видела, как серебрятся его курчавые верхушки под луной. Улавливала запахи сырой земли, молодой зелени, мяты, шиповника и мха. Голова была тяжелой, мысли путались. «Если я пройдусь под деревьями, это пройдет. Мне всегда становится лучше в лесу».
Она прикрыла глаза, запела:

Средь лесов и среди вод
Леса дух меня зовет:
Ночью тихой, ночью лунной
Выйти к эльфам в хоровод!..

Как хорошо! Она чуть улыбалась, прикрыв глаза.
– Эмма!
Какой резкий голос у Беренгара! Она поморщилась, огляделась. Они все ей виделись, как тени. И этот викинг с заплетенной в косицы бородой, и огромный Оттар, и темные силуэты вышедших из крипты монахов, и величественная фигура епископа.
– Почему ты не даешь мне сына, Франкон?
Он не отвечал. Она видела, как он осенил себя крестным знамением.
К ней подошел Беренгар.
– Иди отдыхать, Эмма. У тебя странный вид.
Она отошла. Думала о лесе, об эльфах, кружащихся в лунном свете на серебристых полянах, о темной прохладе под сенью листвы. Ей так хотелось туда. И это казалось странным. Хотя что в этом плохого? Ночь и роса Троицы имеют целебные свойства, уносят печаль, снимают сглаз… А Гийом… Опять какое-то смутное подозрение шевельнулось в груди. Что с ней?
Она лишь поглядела на Франкона. При свете луны его обычное лицо показалось ей на удивление взволнованным. Он стоял у разрушенного входа в крипту, неподвижный, решительный, всем своим видом дававший понять, что Эмму туда не пустит.
– Пусть Гийом спит. Ночь хороша – не спорю. Но мальчика я тебе не дам.
Эмма вдруг согласилась с ним. «Я просто прогуляюсь по лесу. В двух милях вверх по реке Риульф ловит раков. Вот он удивится, когда я приду». Забавная мысль. Она заулыбалась. Повернулась, пошла прочь к лесу.
Франкон лишь перевел дыхание. Глядел на ее удаляющуюся фигурку. Видел, как следом, словно сторожевой пес, двинулся Оттар. Что ж, это хорошо. Оттар – берсерк, и кто бы ни встретил Эмму в лесу, им еще придется потягаться с одним из лучших воинов Нормандии. Он увидел, что Беренгар тоже пошел следом. Потом вернулся. Ему еще надо было сменить часовых.
– Что с госпожой? Куда они? – спрашивали викинги.
– Так… – Беренгар сделал неопределенный жест рукой.
Его больше не спрашивали. Причуды рыжей Эммы уже никого не удивляли. Когда он окончил обход и сменил людей, ни Эммы, ни Оттара не было видно. Беренгар вошел под сень деревьев. Ему было не по себе. Суеверный, как все северяне, он верил, что в лунные ночи оживает Утгард – мир троллей, ведьм, прочей нечести. Конечно, он крещен, а христиане уверяют, что крест на его груди защищает от козней нелюдей.
Но разве не был он сам свидетелем, как нательным крестиком Снэфрид Лебяжьебелая чуть не извела Птичку? Да, он должен охранять Эмму, это его долг. Но разве ей угрожает опасность, когда рядом такой воин, как Оттар? Эта мысль успокоила викинга, но он все же негромко окликнул их. Чтобы не тревожить ночь.
Тихо. Лишь где-то вверху раздался звук, издаваемый летучими мышами. Постояв еще немного, Беренгар вернулся. У костра среди спящих тел почувствовал себя лучше. Сел, стал смотреть на огонь. Странные мысли лезли в голову. С чего бы это ей вдруг захотелось так идти в лес? Да еще с сыном. Куда она так рвалась? Может, на нее просто действует луна? Он поднял лицо к небу. Луна, огромная, белая, невозмутимая, уже склонилась к вершинам деревьев. Скоро начнет светать. Майские ночи коротки. А утром все станет на свои места.
– Пусть духи ночи не повредят ей, – прошептал он. – И пусть сойдет это наваждение.
Он так и не понял, почему произнес это слово – наваждение. Но именно о наваждении думал и Оттар, еле поспевая за идущей несколько впереди Эммой. Она шла быстро, ни разу не оглянулась, будто ее что-то влекло. Ни разу не замедлила шаг, не споткнулась в темноте – словно плыла. К своему удивлению, он еле поспевал за ней. Но не окликал. По природе своей молчаливый, больше полагавшийся на свою силу, чем на разум, он предпочел действовать, а не размышлять. Рукоять его Игль надежно грела ладонь, а значит, им нечего опасаться.
Порой где-то справа поблескивала река. Эмма ни разу не вышла к ней, словно стремилась укрыться в тени деревьев. Лес становился все гуще. Стрекотали сверчки. Серебрились в полумраке вековечные деревья, перевитые длинными порослями. Зеленоватый покров мха устилал сплетения корней, колыхались, достигавшие бедра листья папоротников.
Неожиданно Оттар вздрогнул, когда из кустов рядом выскочил какой-то зверь. Он не разглядел, какой. Видимо, кабан – поменьше оленя, побольше лисицы. Ломая валежник, понесся прочь. Оттар лишь хмыкнул, покрепче перехватил рукоять Игль, стал догонять Эмму. Она даже не оглянулась, шла и шла. Оттару отчего-то стало не по себе.
Неуклюже он перелез через поваленный ствол. Вокруг пахло сосновой смолой. Он не заметил, когда они, миновав дубраву, вышли в ельник. Значит, они ушли достаточно далеко. Нет, Оттару эта прогулка определенно была не по душе. Он не боялся леса, мрака, неожиданностей. Его пугало лишь нечто неестественное в неподвижности плеч Эммы. И порой ему начинало казаться, что он понимает, что ее влечет. Он тоже ощущал смутный призыв издали.
Резко и сильно ударила кисть ели по щеке. В рот попала вода. Даже за шиворот затекла. Холод словно отрезвил. Все вокруг было покрыто предутренней росой. Скоро встанет светило альвов. Это хорошо.
– Ночь. Время троллей, – бормотал Оттар и ускорил шаги, чтобы догнать Эмму. – Нет, лучше вернуться. Не захочет, применю силу.
И тут он увидел застывшего за сосной человека. Луна просвечивала сквозь хвою, и маленькие глаза берсерка различили длинное темное одеяние стоявшего. Кажется, монах. Откуда? Не игра ли это воображения? Оттар замер, ощетинившись усами. Если тот из плоти – он попробует на вкус его кровь.
Но он резко повернулся, когда услышал сдавленный крик Эммы. Она упала, как подкошенная. Теперь Оттар, не выбирая, шагнул вперед. Ибо возле поверженного тела женщины стоял еще кто-то, вышедший из мрака. Еще враг. Всего двое. Пустяк.
Под его ногами громко треснула коряга. Склонившаяся было фигура выпрямилась. Берсерк заревел и, размахивая секирой, кинулся вперед.
– Стой, Оттар!
Проклятье, кто бы ни был приказывающий ему, он сначала размозжит ему череп, а потом посмотрит, кто это. Но он вдруг ослеп. Боль обожгла. Уже почти не соображая, почти инстинктивно, он взмахнул своей Игль, левой же рукой схватился за торчавший из глазницы под бровью кинжал и, шумно ломая папоротник, рухнул наземь, забился в конвульсиях.
Снэфрид без сил опустилась на колени. Последние силы ушли на бросок кинжала. Лысый Оттар. Страшный враг. Был. Она видела в темноте, как кошка, и не могла промахнуться.
Подбежал Ги. К ней не подошел, кинулся к Эмме.
– Господи Иисусе! Что ты с ней сделала?
Снэфрид казалось, что лес кружит над головой. Не будь Оттара, она бы смогла одним взглядом свернуть шею этой Птичке. А так лишь ударила.
Ги приподнял Эмму, шлепал по щекам, тряс. Снэфрид еле смогла вымолвить:
– С ней ничего. Скоро очнется. А вот он… Ты должен благодарить меня, монах. Я спасла наши жизни.
Он был занят одной лишь Эммой. Поднял ее, бесчувственную, на руки.
– Идем.
Снэфрид поднялась тяжело, как старуха. Но сначала подошла к мертвому берсерку. Лунный свет отразился от его оскаленных зубов. По лысому темени стекали темные потоки крови, как из трещины. Серебристая рукоять нелепо торчала из раны под бровью. У Снэфрид не было сил даже вытащить застрявшее в кости тонкое жало. Это был хороший кинжал. С мерцающим на конце рукояти голубым камнем. Драгоценное оружие. Его имя было Глер – светящийся. Когда-то она сама отобрала его из общей добычи, еще когда они с Ролло грабили побережье фризов. Жаль будет его оставлять. Хотя… Она улыбнулась. Глер. Пусть останется. Как знак. Ее знак, ее след.

* * *

Эмма еле различала голоса над собой. Кто-то хлопал ее по лицу влажными ладонями. Она слабо застонала.
– Благословенье небу – кажется, приходит в себя.
«Разве я не умерла?»
Почему она должна была умереть? Она ведь знала, что ее убьют. Ее враг. Она видела его… ее перед тем, как на нее обрушился мрак. Снэфрид. Она узнала ее сразу – светлый глаз… черный глаз. Темная фигура в длинном плаще. И Эмма задохнулась в сжавшемся вокруг нее, скручивавшем, давящем, как камень, воздухе.
– Птичка, ради всего святого, ты слышишь меня?
Она узнала голос. А узнав, немного успокоилась. Ги. Он не причинит ей зла. Но зачем опять он?.. Открыла глаза. Две темные склонившиеся над ней тени, слабый отсвет огня на неровном своде грота. Эмма вновь застонала. Ее лицо, горло, грудь болели, как от тяжелого удара. Да, Снэфрид могла так бить – не касаясь.
– Где она?
Она еле могла это прошептать. Мужчины что-то говорили. Кажется, Ги сказал, что «та змея» хотела причинить Эмме зло.
– Глупости, Ги. Ты же сам сказал, что она убила охранника. Если это тот Оттар, которого я знал, то тебе следует до конца дней быть благодарным этой женщине, что спасла тебя.
До Эммы слабо доходил смысл сказанного. Но и этот голос она уже где-то слышала. Теперь она смотрела на говорившего. Его длинные вьющиеся волосы золотились в свете свечи.
– Роберт Нейстрийский?
Он склонился. Она узнала эти темные, как и у нее, глаза, прямой тонкий нос, короткую золотистую бородку.
– Да, племянница, это я. Рад, что ты меня не забыла.
– Где я?
Он чуть приподнял ее, и она безвольно качнулась, бессильно припав к его плечу. Он ласково обнял ее. Сиятельный герцог Роберт, слову которого когда-то она не смела перечить и даже не думала, что он может быть так нежен с ней. Он ведь отрекся от своей племянницы.
Роберт не отпустил ее, когда она слабо попыталась отстраниться.
– Где Ролло?
Поглаживающая ее голову рука замерла.
– Он далеко, Эмма. Мы же пришли за тобой.
– Не надо. – Она все же сумела выпрямиться.
В поставленной на камень плошке слабо горел огонь. Они были в низком гроте. Рядом находились ее дядя и Ги. У входа стоял охранник. Слышались приглушенные голоса снаружи. Речь франков, нейстрийский диалект.
– Где мы?
– Мы у реки. Лодка ждет. Сейчас мы уедем.
– Не надо… – Она все еще слабо соображала. Каждое слово давалось с трудом. – Оставьте меня. Вам нет до меня дела.
– Ошибаешься, принцесса. Ты дочь моего брата, моя кровная родня. И я всегда ждал часа, когда ты вернешься в лоно семьи.
– Моя семья – Ролло.
Она была в этом уверена. Сейчас она не думала о том, как жестоко он обошелся с ней в Гурне. Она была только напугана тем, что их хотят разлучить.
Ги схватил ее за руки.
– Опомнись, Птичка. Он надругался над тобой, сделал своей игрушкой, своей наложницей. Он, который причинил тебе столько горя…
– Я люблю его. Я тебе говорила. Как ты глуп, Ги, что не понял этого до сих пор.
Его лицо окаменело. Он отшатнулся.
Роберт спокойно глядел на обоих.
– Где твой сын, Эмма?
Она вспомнила, словно с трудом.
– Он у своих. Мне не дали его. Я ушла в лес одна. Почему я ушла?
– Так было надо. Мы позвали тебя.
До нее только стало доходить.
– Она, что, с вами?
– Она служит мне.
Теперь Эмма не на шутку испугалась. Ее дядя и Снэфрид. Что они задумали? О, Боже, она в их руках!
– Миссир Роберт, – она умоляюще сложила руки. – Дядюшка – если это обращение не претит вам из моих уст. Я молю вас, заклинаю ранами Спасителя – отпустите меня. Я ведь уже не ваша. Я – их. В Нормандии – я жена Ролло.
– Поэтому ты нам и нужна.
Он повернулся к Ги.
– Миссир аббат, оставьте нас одних.
Сказано властно. Ги вздохнул, но не посмел ослушаться. Теперь они были одни. Роберт в упор смотрел на измученное несчастное лицо молодой женщины. И не мог не отметить ее прелести. Она оставалась так же прекрасна, как и когда он нашел ее в Бретани, как и когда видел ее мельком во время охоты на тура в Вернонском лесу.
Это лицо трудно забыть. Он даже испытал гордость, что в его роду есть такой цветок. Но это цветок с острыми шипами. Никогда не знаешь, чего ожидать. Он уже убедился, на что способна эта крошка, когда она открыла клетку с пленным Ролло. Она непредсказуема и сильна, несмотря на свою слабость. Лучше уж сразу расставить все точки над «i» и убедить ее подчиниться. Роберт хотел привлечь ее на свою сторону уговорами. Не принудить силой, а именно убедить.
Правда, на аргументы у него было не так много времени. Они находились на вражеской территории, и чем скорее отсюда уедут, тем сохраннее будут. Приказать связать ее и уложить в лодку он всегда успеет. Но ему хотелось привлечь ее на свою сторону добровольно. Ведь она дочь его великого брата Эда, и он не хотел поступать с ней, как с рабыней, он уважал ее кровь, но не ее волю, а тем более чувства.
– Я всегда подозревал, что именно ты открыла клетку, в которой я вез в Париж Ролло, – сухо начал он. – Это было преступление против своих соотечественников, Эмма. Но позже я решил, что, возможно, это произошло к лучшему. Ибо не будь Ролло, мы бы были обречены сдерживать постоянные банды норманнских ярлов, а также терпеть все новые и новые нашествия северян из Скандинавии, какие и по сей день потрясают германских франков, англов и даже сарацин.
Здесь же, в северной Нейстрии, мы нашли защиту от «королей моря» в лице Ролло. Поэтому он нам нужен. И если бы не его бредовые идеи о захвате всей Франкии, я бы сам протянул ему руку и сказал: «Да будет с тобой благоволение небес, Роллон».
Эмма глядела в проем грота. Небо за ним серело. Скоро рассвет, ее начнут искать. Беренгар достаточно сообразителен, чтобы что-то заподозрить, и у него с собой много воинов, чтобы ее отбить. Поэтому надо потянуть время.
Она посмотрела на Роберта.
– Почему вы считаете, что Ролло более неугоден франкам, чем Карл Каролинг?
– Потому, что Карл – помазанник Божий, а Ролло несет с собой мрак язычества.
Эмма тут же стала говорить о веротерпимости в Нормандии, о том, какой хороший правитель ее муж…
Роберт раздраженно прервал ее:
– Я вижу, ты готова предать наследие своих предков ради плотской страсти к язычнику.
– Он мой муж! – выпалила Эмма. – И наш сын – маленький принц.
– У Ролло много детей от наложниц, – кивнул Роберт, не обращая внимание на ее слова. – И твой сын может стать одним из бастардов, если ваш брак не будет освещен таинством брака.
Она хотела сказать, что такого никогда не случится, но промолчала. Христианское венчание необходимо и ей. Чтобы воистину ощутить себя женой Ролло, чтобы не опасаться увлечений Ролло другими женщинами. Ибо христианский брак связывал двоих навечно и давал законную силу наследования их детям. У скандинавов же развод был делом обычным. И они с Ролло – она вспомнила Ролло в объятиях Лив, откровенное злорадство Лодина и Гаука, когда Ролло выгнал ее из Гурне, тревогу Беренгара, предостережение Сезинанды, – да, они были на грани разрыва. И если это произойдет…
– Король Карл спит и видит, чтобы Роллон стал мужем принцессы Гизеллы. Христианским мужем. Рано или поздно Роллон может понять, что ему придется принять крещение, и если это будет исходить от Карла, то его политический союз с Каролингами возвысит его как в глазах франков, дав ему законные права на земли, которыми он владеет, так и в глазах северян, которые, какому бы кровавому Богу ни поклонялись, но все же имеют почтение к королевской крови.
– Во мне тоже течет королевская кровь, – с какой-то усталой гордостью заметила Эмма. – Моя мать была из рода Каролингов, а мой отец…
– Эд Робертин был извечным соперником Каролингов, – перебил ее Роберт. – И Карл никогда не признает родства с тобой. Я же – беру небо в свидетели – хотел бы, чтобы твоя связь с Роллоном приобрела законную силу и этим подняла престиж Робертинов.
Он увидел недоумение в ее глазах и остался доволен. И тогда он стал объяснять ей свой план. Ролло почитает ее как свою жену, у них есть сын Гийом, и будет лучше, если дочь Робертина, а не Каролинга, станет законной супругой правителя Нормандии. А для этого только-то и нужно, чтобы они были обвенчаны перед алтарем.
Заставить Ролло совершить подобное можно лишь силой. Поэтому они и решили похитить ее, чтобы со временем вернуть при условии крещения Ролло. Но до этого им надо победить Ролло, что сейчас, когда этот язычник так силен, само по себе является делом отнюдь не легким.
Поэтому с ее помощью они хотят начать войну с конунгом Нормандии на своих условиях еще до того, как он объединит под своим началом всех викингов во Франкии да еще призовет северян из Англии. Похищение жены Ролло и послужит началом военных действий, ибо этот язычник почтет делом чести вернуть себе свою жену и мать общепризнанного наследника.
Роберт говорил негромко и убедительно. И Эмма, словно против собственной воли, соглашалась с его страшными аргументами. Но все же она сопротивлялась.
– Вы думаете, я вам поверю? Вам нужна только его голова.
Роберт вздыхал, начинал объяснять снова, что им даже небезопасно погубить Ролло. Что это будет не лучший выход, тогда, когда для них куда более ценно заключить с Ролло союз, а главное – чтобы слава привлечения норманнов к миру с франками исходила от дома Роберта, а не Карла.
Появился Ги.
– Миссир, нам надо уходить. Светает.
Роберт лишь сделал ему жест удалиться. Стал продолжать. Но Эмма уже почти не слушала его. Ей вдруг пришло на ум, что действительно, как бы ни был сердит на нее Ролло, само ее похищение франками – удар по его самолюбию, и заставит его кинуться на ее поиски. Он может гневаться на нее, но он сделает все, чтобы вернуть ее, ибо он сам назвал ее своей женой, и его авторитет упадет в глазах соотечественников, если он не сделает все, чтобы отвоевать ее.
А тогда… О, она хорошо знала своего варвара. Чтобы он вновь ощутил потребность в ней, ему нужно добиться ее. Преграды для его чувств были, как хворост для огня. Он вновь начнет желать ее, как и тогда, когда она была невестой Атли и он не имел на нее прав. Легкая добыча редко прельщала его. И он пойдет за ней.
Кто знает – может, Роберт и прав. Чтобы заполучить ее, Ролло согласится на венчание в церкви с матерью его сына. А побег будет ее местью за измену. Он посмел избить ее, унизить на глазах у всех. Что ж, она покажет ему, что не так и беззащитна. Что ей есть, куда уйти от его гнева. Она ведь предупреждала его, что не простит пренебрежения. И эта мысль согрела ее сердце, заставила запылать глаза.
Роберт уже умолк. Увидел задумчивое, сосредоточенное выражение в лице Эммы, увидел, как решительно и гордо она вскинула подбородок.
– Итак, моя принцесса, во имя Спасителя, страдавшего за нас на кресте, скажи «да».
Она лишь молча вложила свою руку в его ладонь. Роберт улыбнулся и даже поцеловал ее в лоб. Они вышли из грота. Было уже светло. Первые птицы подавали голос в лесной чаще. Где-то трубил олень. В основном же было тихо. Над рекой плыл туман – не различить в его пелене, где вода сходится с землей.
Роберт набросил на плечи Эммы свой широкий плащ, застегнул заколку на плече. Она смотрела на него снизу вверх.
– Миссир герцог, но мой сын…
– По правде говоря, мы хотим, чтобы и он был с нами.
– Слава Богу, этого не случилось.
Она и вправду ощутила облегчение, что малыш Гийом остался с отцом, а значит, он не будет приманкой в этой опасной игре. И все же при мысли, что теперь она долго не услышит его лепета, не коснется его, не благословит перед сном – из ее глаз потекли слезы.
Так сквозь пелену слез она смутно различила, как из камыша, рассекая туман, появилась лодка. Люди Роберта ставили парус. Роберт что-то говорил о том, что для того, чтобы не напали на след, они поднимутся по Итону до поворота, где ждут люди герцога. А там выедут прямо на дорогу на Шартр. Она еле расслышала название города.
Кто-то прошел мимо.
– Не гляди на нее.
Эмма не сразу поняла, что Роберт имеет в виду Снэфрид. Снэфрид показалась ей совсем старухой под черным капюшоном длинного плаща. Если бы не эти разномастные глаза, ее бы и не узнать.
– Почему она с вами? – сглатывая слезы, спросила Эмма.
– Не придавай ей значения, она тебе не опасна. Она стала христианкой, моей подданной и зависит всецело от моего расположения.
Снэфрид, сгорбившаяся, закутанная в плащ, сидела на корме лодки отвернувшись. Но Эмма была так оглушена болью предстоящей разлуки с сыном, с мужем, что даже старая неприязнь к сопернице не вызывала в ней прежних переживаний. Ее душили рыдания, хотя она и заставила поднять голову. Да, она уедет, она отомстит Ру. Но Гийом… Месть станет карой и для нее, ибо разлучит с сыном.
– Эмма… – Это был Ги. Его глаза были добрыми, сочувствующими. – Все будет хорошо, моя Птичка. Я тебе обещаю…
Она была благодарна ему за эти слова. Ей так необходима была сейчас поддержка, поэтому она приникла к его плечу и плакала, плакала, пока он утешал ее, на руках перенес в лодку. Ей было легче у него на груди. Она боялась оглянуться, ибо знала, что, забыв о своем новом решении, кинется назад, будет рваться, плыть, бежать, нестись домой.
Ее дом был в Нормандии. С сыном и мужем, с друзьями и недругами, которых она оставляла. О, как ей хотелось туда! Она знала, что ей не позволят вернуться. И ради своей безопасности, ради любви Ролло, ради христианской веры, в какой она выросла, ей надо было смириться.
Ги обнимал ее. Она рыдала и смогла оглянуться лишь тогда, когда река свернула, и за туманом стоял уже совсем незнакомый лес.

* * *

Когда лодка полностью растворилась в тумане и смолк плеск весел, на противоположном берегу раздвинулись камыши и показался подросток с корзиной в руке. Выпрямился, глядел на реку широко открытыми глазами. За ним появились еще двое – чумазые, полуголые, в дерюге и шкурах.
– Эй, господин Риульф, что это было?
Рядом с ними паж Эммы в своей черной вышитой тунике, с блестящим кинжалом за поясом выглядел, как королевич, хотя и был весь измазан тиной, а в кудрявых волосах торчали репьи и камышовый пух. Сейчас он резко оглянулся к ним. Лицо его вдруг стало злым.
– Клянусь солнцем, Христом и Тором, я прирежу каждого из вас, если он хоть заикнется о том, что видел!
Он бросил свою корзину, резко выхватил кинжал. Глаза их округлились, они стали пятиться, пока не кинулись прочь.
Риульф, позабыв о своих раках, выбрался на берег. Его одежда была мокрой, ноги ныли от долгого сидения в камышах. Он вдруг заплакал. Он уже считал себя воином, и слезы были для него позором. Однако сейчас его никто не видел. И он плакал и плакал, размазывая по щекам грязь и слезы. Потом схватил камень и запустил в сторону уплывшей лодки.

5

Когда Беренгар выбил меч из рук Ролло, все вокруг ахнули. Беренгар сам застыл, глядя с изумлением на лежащий у его ног знаменитый меч Глитнир. Еще минуту назад он видел его сверкающее острие у своей груди, лица, глаз, горла… Все викинги – воины от рождения, каждый немало времени уделяет упражнению с оружием. Но в конунге, в его левой непобедимой руке, словно жила воля асов. И победить самого непобедимого Ролло!.. Беренгар перевел дыхание и взглянул конунгу прямо в глаза.
– Я доказал свою правоту, Рольв!
Ролло ничего не ответил. Паж Риульф поднял и подал ему меч. Глядел на конунга с собачьей преданностью. Тот же словно ничего не замечал вокруг. Машинально взяв оружие, он отошел прочь. Сел на обломок колонны, опершись руками на рукоять меча. Сидел, сгорбясь, огромный, задумчивый, но излучавший такую угрозу, что никто не осмеливался его потревожить.
К Беренгару подошла заплаканная Сезинанда. Викинг обнял ее, чувствовал, как она дрожит и мелко всхлипывает. Она уже не надеялась, что ее муж останется в живых. Беренгар ласково погладил ее по плечу.
– Все, все. Боги были на моей стороне, ибо я неповинен в том, что случилось.
Когда Беренгар волновался, он забывал, что окрещен. Продолжая глядеть на Ролло, он ждал. Ему необходимо было сообщить ему кое-что. Но он все еще не решался. Эти вспышки гнева и апатии чередовались у Ролло столь стремительно, что нельзя было ожидать, что придет ему в голову в следующий миг.
– Пойди, помоги Франкону с Гийомом, – попросил Беренгар жену.
Епископ со вчерашнего вечера, как показалась ладья Ролло, не желал расставаться с сыном конунга. Хотя он не отпускал его от себя и ранее, еще до исчезновения Эммы. Все знали, что епископ души не чаял в своем крестнике, но теперь он носил его, как щит, не отпускал от себя, даже когда малыш хныкал и вырывался. Франкон понимал, что Гийом – единственная его защита. Ибо он предал Ролло, скрыв, что готовится похищение Эммы. Но он же остался верен, сохранив ему сына. Поэтому даже на пристань приветствовать конунга он вышел, неся младенца на руках.
Это было вчерашним вечером, когда никто еще не опомнился от утреннего исчезновения Эммы. И когда затрубил рог на ладье Ролло, в Эрве началась настоящая паника. Кто поспешил укрыться в лесу, кто кинулся прочь. Уже тогда Франкон выхватил ребенка у переодевавшей его Сезинанды и так, полуголенького, лишь обернутого полами епископской ризы, и вынес его к причалу.
Ролло уже прибыл не в духе. Мрачный, огромный, в развевающемся на ветру черном плаще, сошел на берег.
– Где она? – спросил грозно у осмелившихся встретить повелителя. Но малыш так радостно потянулся к отцу, что на миг суровое выражение в глазах Ролло смягчилось. Он принял сына из рук трясущегося епископа. Подкинул раз, другой. Гийом визжал от восторга, смеялся. Таким оживленным и шумным этот спокойный ребенок бывал лишь с отцом.
В этот миг к Франкону приблизился Бьерн Серебряный Плащ.
– Где огненноглазая, поп? Ролло не на шутку зол на нее, и ей не следует и дальше… Да что случилось, Франкон?
В следующий миг и Ролло заметил, что в Эрве что-то не в порядке. Все еще держа на локте сына, он огляделся.
– Да что, разрази вас гром, здесь происходит?
Франкону только оставалось дивиться тому, как спокойно держал ответ перед конунгом Беренгар. Также спокойно выслушал сообщение и Ролло. Но затуманенный, словно ушедший вглубь себя, взгляд Ролло, какой заметил Франкон, принимая из его рук Гийома, не предвещал ничего хорошего. Он спрашивал, слушал, но невидимая угроза, которую излучал Ролло, действовала на всех. Внешне он держался спокойно, все спрашивал, спрашивал.
Для самого Франкона краткий допрос, какой учинил ему Ролло, стоил немалых усилий. Епископ держал на руках Гийома, надеясь, что лепет ребенка отвлечет Ролло. Но этот язычник, казалось, не замечал теперь даже собственного сына.
А потом Ролло убил монаха. Просто так. Тот случайно оказался рядом, когда ярость, бродившая в Ролло, дошла до предела. Просто ударил кулаком в висок первого попавшегося ему под руку с такой силой, что монах так и отлетел, упал, как мешок с отрубями, и остался лежать бездыханным.
Гийом страшно перепугался, зашелся горьким плачем.
– Эти франки… – задыхаясь, рычал Ролло. – Эти христиане… Я ведь чувствовал, что что-то может случиться!
Франкону вдруг показалось, что язычник смотрит именно на него. И тогда с ним случилось то, чего не было со времен, когда еще юнцом он впервые попал к норманнам. Он обмарался. В животе его саднило, а по ногам текло. Диво, что он остался стоять, даже не выронил Гийома. Откуда-то возник старичок Таурин, взял у него плачущего мальчика. А Франкон, наконец-то сообразив, что Ролло до него и дела нет, достойно придерживая полы длинной ризы, двинулся в сторону бревенчатых построек монастыря. Завидев, что Ролло со своими людьми ускакал из Эрве, он смог наконец-то заняться собой, причем держался столь достойно, словно случившееся с ним было делом самым заурядным.
Пожалуй, Франкону повезло в одном. Перепуганным людям было не до него. Паломники спешили покинуть это место, монахи только и говорили, не падет ли на них гнев и что ожидает передатчиков-христиан, за которыми помчался Ролло. Франкон тоже об этом призадумался. Ролло, конечно же, решил, что в исчезновении его жены повинны именно они.
«Пусть это останется на совести тех, кто поспешил с похищением Эммы», – думал епископ, облачаясь в чистые одежды и отдавая загаженную сутану оторопевшему рабу. Теперь он мог спокойно подумать, что именно ему придется говорить в свое оправдание. Он ведь спас наследника Нормандии, все это могут подтвердить. И если гнев конунга на кого-то и должен обрушиться, так это на охранников Эммы, особенно на Беренгара. Такой ход собственных мыслей несколько успокоил епископа, и когда к нему прибежала взволнованная Сезинанда и стала просить за супруга, он достойно заметил, что ей сейчас следует усердно молиться за своих соотечественников-франков, кои находятся в полной власти Ру.
Ролло вернулся лишь на рассвете. Лодин и Бьерн, сопровождавшие конунга, были мрачны. От Ролло пахло паленым, одежда его была забрызгана кровью.
Епископу удалось отозвать скальда, и тот угрюмо поведал, что Ролло приказал страшной пыткой вырвать у христиан признание: повесил нескольких из них на сучьях деревьев и велел развести под их ногами костры.
– Вся их франкская охрана вместо того, чтобы заступиться за священнослужителей, попыталась скрыться, – рассказывал Бьерн, нервно теребя височную косицу. – Тщетно. Их нагнали и зарубили. Те же, под кем горел огонь, орали не своими голосом и уверяли, что им ничего не известно об Эмме из Байе.
Франкон истово перекрестился.
– Страшный грех взяли вы на душу, язычники, когда подняли руку на слуг Божьих…
Но Бьерн не слушал. Спросил вдруг:
– Кто такой Ги Анжуйский?
Франкон с трудом оставался невозмутимым.
– Это сын графа Фулька. Когда-то он был помолвлен с Эммой.
Бьерн кивнул.
– Ну тогда все ясно. Дело в том, что один из пытаемых признался, что этот Ги был в свите священников, но отстал неизвестно когда. Клянусь Одином, на Ролло это произвело сильное впечатление. Какое-то время он стоял, как завороженный, а потом спокойно велел обезглавить всех. И теперь их головы на шестах красуются вдоль дороги. Больше он не произнес ни слова.
Франкон с досадой подумал, какую оплошность допустили франки, прислав за Эммой Ги. Возможно, Роберт пытался подослать к племяннице преданного человека, да к тому же еще ее бывшего жениха, с надеждой, что это умиротворит Эмму. Однако он не подозревал, что Ролло начнет ревновать и что – упаси Боже! – решит, что Эмма сама сбежала с анжуйцем. Конечно, Ролло из соображений мести может кинуться искать ее, и тогда план герцога удастся. Но Эмма так долго испытывала терпение Ролло, что он может просто наплевать на нее, утешившись с кем-то иным… Но нет, не может! Он слишком любит ее. Даже невероятно, чтобы в сердце этого властного и жестокого человека нашлось столько места для подобной привязанности.
– О чем ты задумался поп? – с подозрением спросил Бьерн.
– Уж не подозреваешь ли ты меня в чем? – едва ли не с искренним возмущением воскликнул епископ.
Скальд лишь ухмыльнулся.
– Тебе больше надо опасаться не меня, а Роллона, Франкон. Клянусь валькириями, он сейчас сам не свой, и готов подозревать каждого. Хотя, может, тебе повезет, раз благодаря тебе Гийом остался с Ролло.
– Тогда – и да поможет мне Бог – я постараюсь убедить Ролло, что Ги Анжуйский здесь ни при чем. Эмма давно равнодушна к нему, и это мне, как духовному отцу, известно из первых уст.
Бьерн сделал резкое движение так, что зазвенела его кольчуга.
– Поверь, мне известно это не хуже, чем тебе. Однако у Эммы столь непредсказуемый нрав, она так упряма и решительна, а главное, в своем гневе никогда не думает о последствиях… Так что ни тебе, ни мне пока не следует ни о чем говорить с Ролло. По крайней мере пока, ибо не назовешь мудрым того, который осмелится дразнить раненого льва.
Ролло действительно чувствовал себя преданым, получившим удар в спину. Он стоял посреди шатра, откуда, едва он вошел, испуганной стайкой выпорхнули женщины Эммы. Он их даже не заметил. Стоял, скомкав в кулаке тонкую шаль Эммы. Страшное подозрение закралось ему в душу. Поначалу он решил, что Эмму похитили его враги. Но после сообщения об этом проклятом Ги…
«Я спала с ним на древнем алтаре в ночь перед вашим набегом. И если бы не ты, мы бы прожили с ним счастливую жизнь». Как давно она ему это говорила!.. Но он запомнил все, слово в слово. И когда Ги в качестве посланника Роберта Нейстрийского прибыл в Руан, она сразу кинулась к нему, несмотря на запрет Ролло. А потом, как она просила за него, когда их схватили после неудачного побега!
– Нет, она не могла оставить меня! – глухо прорычал он. – Не верю, что ради этого анжуйца-выродка она забыла все, что было между нами, забыла собственного сына.
Но память как резала. Он словно слышал ее голос: «Клянусь, что уйду, если ты мне изменишь!»
Ролло становилось трудно дышать. Да как она смела! Как смела покинуть Руан, как смела бежать!..
На него вдруг словно нашло затмение. А когда он пришел в себя, то оказалось, что лежит на настиле в шатре, а Лодин и Беренгар, навалившись сверху, прижимают его к земле. Все вокруг было перевернуто: лежанки, стульчики разбросаны, ковры сорваны, сундучок Эммы изрублен. Даже железный светильник согнут пополам, а платья и плащи Эммы искромсаны в клочья.
– Тебе давно следовало бы найти другую женщину, Рольв, – cказал Волчий Оскал, когда Ролло успокоился. Он старался говорить дружелюбно, но помимо воли в его голосе сквозило злорадство. – Не такую, как эта вертихвостка.
– Закрой рот, – устало прервал его Ролло, – ибо, клянусь священными браслетами Одина, еще слово – и я разрежу твою пасть от уха до уха.
У него все болело внутри, а сердце казалось сплошной кровоточащей раной. И все же он надеялся, он страстно желал доказать невиновность Эммы. Да, она могла изменить ему, бросить его… но не сына.
– Беренгар, – позвал он стража. – Я хочу еще раз услышать, что произошло в тот вечер.
Он хмурился. Все, что говорил Беренгар, шло вопреки его желанию доказать невиновность Эммы. Ее странное стремление уйти ночью в лес. Да еще с сыном. А до этого общалась ли Эмма с франками? Да. Она им пела… Пела. А он-то думал, что она горюет и льет слезы, дожидаясь его возвращения. Ей бы лишь петь и порхать. А не шепталась ли она с кем из франкских священников? Нет. Хотя… Уже после ухода нейстрийцев она долго разговаривала с монахом из Эрве Таурином. Нет, не то. Хотя где этот монах?
Старичка привели. Он, как ни в чем не бывало, собирал травы у реки. Казалось, напряженная атмосфера не коснулась его. Ролло он разглядывал почти с детским любопытством. Без страха.
– Да, я говорил с ней. Она сидела как раз на том камне, что и ты, правитель. Я рассказывал ей о чудесах Святого Адриана. Она почти не слушала, но я мог понять ее. Вокруг ее чела витал мрак. Ей угрожала опасность.
– Опасность? – заволновался Ролло. В этом босоногом монахе было что-то, что отличало его от остальных. Такой светлый взгляд бывает у блаженных или провидцев… Или святых, как утверждают христиане.
– Поначалу я посчитал, что это исходит от тебя, язычник, – спокойно продолжил Таурин. – Люди говорят о тебе много хорошего и много плохого. Но что ты волк кровожадный, известно всем. А та женщина… У нее на виске был кровоподтек. Кто же поднимет руку на красоту, как не злодей?
Он повернулся и спокойно продолжал свое занятие среди заросших травами развалин. Ролло смотрел прямо перед собой. Хотел ли он зла своей Птичке? Он был зол на нее за ее самоуправство в Гурне, за ее неповиновение в Руане. Но желать ей зла?… Нет, несмотря на всю его ярость, на ревность и подозрения, он бы не сделал ей ничего дурного. Ведь он все еще любил ее. У него вдруг гулко забилось сердце. Да, он любил ее. Ее смех и капризы, ее нежное тело, ее волосы, ее голос, ее ворчание и умение радоваться всякой чепухе. И он все еще не хочет верить, что она предала его.
Он вновь стал допрашивать Беренгара. Что может иметь значение, кроме той ночи? И вновь в нем закипела ярость.
– Она была так настойчива в своем желании уйти в лес, – спокойно держал ответ перед Ролло Беренгар. – Было в ней, правда, нечто странное. Тогда я думал, что лунный свет помутил ее разум…
– Короче!
Беренгар пятерней сгреб волосы с глаз. Вздохнул. Рассказал опять, как Франкон воспротивился отдать ей Гийома. И тогда она просто кинулась в чащу.
– А ты? Где был ты, ее охранник, в это время?
– Я пошел сменить часовых, а когда…
– Да заберет тебя Хель! – воскликнул Ролло. – Зачем тебе было менять часовых, кого стеречь, если не мою жену?
Беренгар вдруг не нашелся, что ответить. Возможно, просто сработала укоренившаяся привычка все доводить до конца. И ведь с Эммой был Оттар, ей ничего не могло угрожать, когда рядом такой герой. Однако Оттар был убит таким образом…
Ролло вдруг резко сгреб его за скрещенные на куртке ремни.
– Получается, Оттар более верен мне, чем ты, раб?
Слово «раб» хлестнуло викинга, как кнутом. Он вырвался.
– Даже конунгу не позволено так оскорблять свободнорожденного и…
– Умолкни! – Лицо Ролло нервно дергалось, но говорил он почти тихо. – Когда-то ты едва не упустил ее, но я простил тебя. Более того – возвеличил, ибо считал преданным другом. Ты же повел себя, как трусливый раб, и по твоей вине мою жену похитили. Поэтому ты сам должен умолять меня сделать тебе «кровавого орла», не то я надену на тебя ошейник и заставлю до конца дней вычищать сточные канавы в Руане.
Однако за Беренгара вступились и Лодин, и Бьерн. По закону никто не смеет неволить свободного викинга, если его вина не доказана свидетелями или судебным поединком.
– Что ж, – мрачно кивнул Ролло. – Обвинителем здесь являюсь я, и ясный Глитнир докажет мою правоту.
Пожалуй, для Беренгара это был наилучший выход. Умереть с мечом в руке и попасть на пиры Валгаллы, миновав христианский рай. И никто не сомневался, что ему не выстоять против Глитнира в левой руке первого мастера на мечах Нормандии. Поэтому, когда он обезоружил конунга, даже самые преданные люди Ролло стали говорить, что Боги на стороне Беренгара.
Они разошлись. Беренгар как ни в чем не бывало пошел отдавать распоряжения, чтобы монахи приготовили викингам пищу, а воины подготовили корабли к отплытию, ибо было ясно, что им нет смысла больше здесь оставаться. Проследил, как запрягают мулов в дормезы. Усадил в один епископа, в следующем расположились женщины с детьми. Сезинанда взволновано цеплялась за него.
– Едем с нами. Тебе незачем вторично искушать судьбу, оставаясь подле Ролло. Он все равно считает тебя виновным.
Беренгар лишь поцеловал ее в щеку. Взлохматил волосы старшего сына. Двое малышей уже спали на днище дормеза. Глядя на посапывающего Гийома, Беренгар нахмурился. Нет, ему еще есть о чем говорить с конунгом.
Ролло, прикрыв глаза, сидел на выступе выщербленной стены, слушал пение Раульфа, перебиравшего струны лиры. Рядом стоял Лодин. Просто стоял, ибо к пению и мелодии он был равнодушен, но именно он привел к Ролло пажа, зная, как все это бренчание успокаивающе действует на его друга-левшу.
Мальчик пел с серьезным, сосредоточенным лицом:

Почуял граф – приходит смерть ему.
Холодный пот струился по челу.
Идет он под тенистую сосну,
Ложится на зеленую траву.
Свой меч и рог кладет себе на грудь.
К Испании он повернул лицо,
Чтоб было видно Карлу-королю,
Когда он снова с войском будет тут,
Что граф погиб, но победил в бою.

Риульф пел на языке франков «Песнь о Роллонде», какой его научила Эмма. Когда он умолк, Ролло спросил:
– Ты будешь скучать по ней, Риульф?
– Нет, – твердо ответил подросток.
У Ролло чуть приподнялись брови.
– Ты ведь был так привязан к ней?
– Был.
Риульф приглаживал взлохмаченные ветром кудри, поднимал на конунга ясный взгляд.
– А теперь я предан лишь тебе, левша. И прошу взять меня на войну, когда ты пойдешь против франков.
Ролло выпрямился. Война. Да, именно так. Теперь уже ничто не удерживает его дома. Правда, промелькнули какие-то мысли о южанах, что из-за оспы вряд ли пойдут в поход, о викингах из Англии, которые вряд ли успеют присоединиться. Не так он все задумывал.
Но… о, Боги! Когда еще норманны были сильнее, нежели теперь? Зачем оттягивать? Он встал, почувствовал себя соколом, вылетевшим на охоту после долгого перерыва. Война – буря копий, сходка мечей, радость Одина – вот, что отвлечет его от тоски, даст выход ярости, поможет встряхнуться.
Лодин увидел, как оживился Ролло, и тоже обрадовался.
– Нам всем надоело нюхать дым очагов да глядеть, как траслы унавоживают пашни за усадьбой, – сказал он, выставляя в улыбке свои страшные клыки. – Клянусь, нам давно пора принести жертву Одину, чтобы он ниспослал нам славы, побед и богатой добычи.
Подошли еще несколько норманнов. Узнав, что их конунг не намерен больше откладывать наступление, развеселились. Кто приплясывал, кто шуточно боролся, но были и такие, которые сокрушенно качали головой и ворчали, что не лучше ли сначала собрать урожай, да и франкам тоже, чтобы иметь возможность добыть поболее добра.
Ролло уже не слушал возражений, он отдавал распоряжения. На Луару гонцов следует послать незамедлительно. Но он еще не знал, куда сначала направить свой удар – на Каролинга или на Робертина. К кому из них прибудет его беглянка-жена? Он тряхнул головой, прогоняя сомнения. И тут он вновь увидел Беренгара.
– Тебе бы умнее было отправиться с женщинами в Руан и не мозолить мне глаза.
Беренгар постарался не придать значения издевке в голосе Ролло.
– Если ты велишь – я уеду. Но прежде я должен тебе кое-что сообщить.
Ролло почувствовал раздражение, но все же отошел с Беренгаром. Мальчик-пастух испуганно погнал прочь коз, когда они подошли.
– Сначала скажу об Оттаре, – медленно начал Беренгар. – Мы похоронили его на плоту, как викинга. И я лично вложил в его руки сверкающую Игль, так как у берсерка не было сыновей, кому можно было ее передать. Как и отомстить за его смерть.
Ролло стоял, засунув большие пальцы рук за пояс, чуть покачиваясь с пятки на носок. Сдерживал нетерпение, выражая почтение к памяти убитого.
– Оттар был убит кинжалом, – продолжал Беренгар. – Я еще тогда подумал, как смел должен быть человек, решившийся противостоять этому берсерку. Но все же кинжал против Игль…
– Оттар ведь был с Эммой? – почему-то переспросил Ролло. Глаза его сузились, стали внимательны.
– Да. И убил его тот, кто встретил… или ждал ее в лесу.
Он вытащил из-за пазухи завернутый в кусок овчины кинжал. В его изящной рукояти сверкнул голубой сапфир. Узкое лезвие из превосходной стали.
– Сам понимаешь, Рольв, что это не оружие против берсерка. Им можно было убить его лишь издали. А значит, кто-то знал, как опасен Оттар. И он убил его издали, метнув оружие. Следовательно, этот кто-то, должен хорошо видеть в темноте. Ночь-то хоть и выдалась лунная, но в лесу, в тени чащи… Заметь, сколь верным был бросок. Оттар отправился к Одину тотчас. Даже не выронив из руки Игль. Хорошая смерть для викинга.
Он помолчал, глядя, как побледнел Ролло, не сводя глаз с кинжала. Сказал медленно:
– Тот, кто свалил Оттара, хорошо видел в темноте.
– И имел натренированную руку, – кивнул Беренгар.
Больше он ничего не стал говорить. Для него это была лишь догадка, смутное воспоминание о драгоценном кинжале на бедре женщины, которую он недолюбливал и подозревал. Он мог и ошибиться. Но не Ролло.
– Глер, – назвал конунг кинжал по имени, и даже губы его побелели.
Теперь он ощутил почти страх. Снэфрид когда-то клялась, что отомстит. И если она встретилась с его Эммой…
– Она убила ее, – еле выговорил он, и мир сразу словно провалился в преисподнюю, а сердце взорвалось болью, и если бы Беренгар не поддержал, он бы упал.
Охранник понимал, что сейчас творится в душе конунга.
– Нет, Ролло, нет.
Он сел рядом с ним на травяной откос старой насыпи.
– Хотя, я ведь тоже подумал о худшем, когда разглядывал этот кинжал. Я не был уверен, но все же… Короче, этим утром я велел своим людям еще раз обыскать это место. Пядь за пядью. Ты слушаешь меня?
– Внимательно, – кивнул Ролло, не сводя глаз с узкого лезвия.
– Это недалеко от реки, – начал Беренгар, – вверху сосняк, где нет кустов, а берег весь зарос ольхой. Ниже – камыши и осока. Когда мы обследовали все наверху, то не обнаружили ни Эммы, ни следов, что волоком кого-то тащили. Зато обнаружили следы подбитых гвоздями башмаков. Двоих или троих, мы не разобрали. Они вели к реке и там один из моих людей нашел то, что мы не заметили с первого раза, когда были поражены гибелью берсерка и исчезновением Эммы.
Там среди осоки было вытоптанное место, а на песчаном берегу явственно было заметно место от лодки. Это еще не все. Берег тот скалистый, но есть грот. И в нем находились следы от копоти на камне. Они были там. Я не знаю, кто, но Эмму похитили именно они.
Он сказал «похитили», и, как ни странно, Ролло облегченно вздохнул. Главное, что она жива, а также то, что она могла покинуть его и не по своей воле. Ибо Эмма никогда не пошла бы на сговор с франками. И пусть даже там был этот Ги. Эмма никогда не вспоминала о нем, живя с Ролло. Может, тот не так и много значил для нее? Она ушла, и даже если в этом и был отголосок ее обиды на Ролло, но она никогда добровольно не оставила бы сына. Но ведь хотела же она взять с собой Гийома в лес?
Подошел Бьерн, шумный, оживленный в предвкушении скорого набега. Ролло сделал резкий взмах рукой, усылая его. Ему надо было подумать. Скальд заметил перемену в Ру, недоуменно покосился на Беренгара, которого Ролло еще недавно не мог и видеть, а теперь вновь пытливо расспрашивал об Эмме.
– Что, ты говоришь, в ней было странного? Она, говоришь, будто спала на ходу? И никак не объясняла, почему так хочет пойти в лес? Объясняла? Но и сама путалась в объяснениях? Бьерн, ты помнишь, что нам поведала Эмма о событиях возле Мон Томба? Что заставило ее уехать из монастыря на горе перед самым началом прилива? Как будто кто-то велел ей. И этим кто-то оказалась Снэфрид.
Если скальд и был удивлен вопросом Ролло, то не подал вида. Да, он не забыл рассказ Эммы. Ей словно было велено ехать из монастыря, и эта мысль даже казалась ей собственной, но позже она смеялась, что, будь она не под воздействием чар, никогда бы не рискнула искушать судьбу перед самым приливом.
Он вдруг осекся, заметив тонкий кинжал в руках Ру. Изящная и опасная безделушка с синим камнем в рукояти. И он помнил, кому ранее принадлежало это оружие. Сказал:
– Там, где Белая Ведьма, – все возможно.
Ролло смолчал. Он давно поверил, что его бывшая жена не была лишена колдовского дара. Даже то, как легко он смог забыть ее, приписывал тому, что долгие годы был просто опоен любовным зельем. Снэфрид Лебяжьебелая… Она поклялась. Он же не обратил внимания на ее проклятья. А ведь Снэфрид не похожа на бессмысленно сеющих проклятия бессильных старух.
Ролло вдруг пожалел, что не убил ее тогда. Где же она теперь? Он знал только, что этой зимой, когда во время военной кампании он встретился с Рагнаром, тот что-то упоминал, что финка исчезла так же таинственно, как и появилась. Датчанин был уверен, что в ней всегда была какая-то колдовская сила, и поэтому не осмеливался искать ее.
Ролло сильно сжал кинжал. Появилась ли Снэфрид здесь, чтобы только отомстить? И есть ли какая-то связь между нею и исчезновением из процессии Ги Анжуйского?
– Бьерн, вы, скальды, всегда узнаете все первыми. Не слышал ли ты что-нибудь о Снэфрид Лебяжьебелой?
Бьерн лишь повел плечом.
– Скальды не Боги, и Хугин и Мунин не приносят им известий о смертных из Мидгарда. Я, как и ты, знал, что Снэфрид стала женой Рагнара, но потом покинула его. Правда, кто-то из моих людей поговаривал, что она приняла христианство в Пуатье и даже пользовалась милостью графа Эбля. Она ведь красива, твоя бывшая диса нарядов, а всем ведомо, сколь падок до красавиц граф Пуатье. Но потом она вроде бы вновь исчезла. Так что не могу поручиться за слух.
Ролло глубоко задумался. Снэфрид и христианство – это казалось немыслимым. Но Снэфрид – умная, расчетливая женщина, и если ей понадобится сильный покровитель, то она не остановится перед купелью. Но Эбль… Скорее финка выбрала бы кого-то помогущественнее. Каролинга или Робертина. Робертина, пожалуй, скорее.
И тогда становится ясно, отчего она могла быть здесь. Процессия от Робертина, и Ги Анжуйский, который тайно исчез из процессии. Не помогала ли она ему?
Ролло резко поднялся. Где бы ни была Эмма, он найдет ее. Не важно, кто бы ее ни похитил.
– Господин, вы возьмете меня в поход на Париж?
Это сказал Риульф. Ролло внимательно поглядел на него.
– Почему ты считаешь, что именно к острову франков я поведу свои драккары?
Мальчик опустил глаза. После того, что он видел, это казалось ему естественным. Но он не хотел говорить, как Эмма дружески держалась с герцогом, как обнималась с одним из его людей. Она была предательницей – это ясно, но он не хотел, чтобы Ролло знал об этом. Ибо Ролло всегда был его кумиром, и мальчик не хотел причинить ему новой боли.
– Почему ты сказал про Париж? – переспросил конунг.
– А как же иначе? Ведь процессию-то послал Робертин.
Какое простое решение! Разве Эмма не исчезла сразу после ухода франков?
Ролло вскинул голову. Бьерн, Лодин, другие подошедшие викинги выжидательно смотрели на него. Они хотели войны, удачи и ратных подвигов. И кровь не страшила их. Умереть от старости на соломе – позор для викинга. А новый поход, слава и приключения, это у них в крови. Они ждали.
– Мы выступаем, – сказал Ролло. – Пусть скачут гонцы в Руан и готовят сбор. Мы двинемся на Париж и далее. Настало время доказать трусливым франкам, что наш Один куда сильнее их распятого Бога. И пусть принесут богатые жертвы асам, чтобы поход наш был удачен.
Последние слова его утонули в лязге оружия и радостных криках викингов.

6

Герцог Роберт склонился над водной заводью, глядя на свое отражение. Он всегда следил за своей внешностью, ибо он не просто франк, он герцог франков, и значит, должен выглядеть как избранный, чтобы его всегда можно было выделить среди прочих смертных.
И сейчас, когда они сделали остановку среди руин древнего римского форта, он первым делом занялся собой. Герцог развязал удерживающий волосы ремешок. На запыленном лбу обозначилась светлая полоска. И пока спутники Роберта собирали хворост, стреноживали коней, развязывали мешки с провиантом, он старательно умывался, отряхивал одежду, приводил в порядок свои длинные золотистые кудри.
Еще раз взглянув на свое отражение, остался доволен. Несмотря на усталый вид и резкие морщины у рта и под глазами, он выглядел достойно, а его одежда даже в походной жизни отличалась чисто романской элегантностью. Пояс из позолоченных блях стягивал складки длинной, почти до шпор, темной туники. На бедре сверкала янтарем чеканная рукоять меча. Поблескивала крупная брошь, скрепляющая полы плаща. Роберт протер ее – в отражении четче обозначились извилистые кружки из сплетенных змей. И хотя на зубах еще поскрипывал песок после длительного конного перехода, выглядел Роберт так, словно только покинул свои апартаменты в парижском дворце.
Он вернулся на площадку за разрушенной аркой. Потянуло дымком, запахами стряпни. И грязным людским телом. Мало кто из людей его светлости отличался щепетильностью. Но не его племянница. Эмма стояла в стороне, тщательно переплетая косы. Широкий коричневый плащ Роберта, сколотый брошью с голубым драконом, облегал ее фигуру, ниспадая длинными складками до земли, делая ее словно выше, придавая ей, по сути пленнице, горделивый и благородный вид.
Почувствовав оценивающий взгляд герцога, Эмма обернулась. Перекинула косу за плечо. Подошла – прямая и тонкая, гордо вскинула подбородок.
– Если вы хотите, чтобы я и далее по своей воле ехала с вами – ушлите ее! – И она кивнула в сторону переодевавшейся в кустах Снэфрид.
Роберт понял, что Эмма наконец справилась с тем потрясением, какое делало ее словно безучастной ко всему происходящему. Поэтому она не поднимала шум, ни когда они плыли вверх по Итону, и к берегу выезжали конные разъезды нормандцев, ни когда они ближе к полудню пересели на коней, подготовленных людьми Роберта, и уже посуху миновали территорию, считавшуюся границей Нормандии.
До этого Роберт, прекрасно владевший языком скандинавов, выдавал себя за людей Ролло, едущих по торговым делам, а сам осторожно следил за пленницей. Но все вроде бы обошлось. Норманны, уверенные в своей силе, не придавали значения небольшой группе путников, среди которых были и две женщины в плащах.
Эмма вся погрузилась в себя, а Снэфрид благоразумно держалась в хвосте отряда и выглядела на удивление утомленной. Поэтому Роберт был несколько поражен, когда она вдруг вызвалась отвезти известие в Париж. Он не стал перечить. Поэтому требовательная просьба Эммы никак не шла в разрез с его планами. Он только усмехнулся в бороду, подумав, что поздненько племянница начала ставить условия. Они были уже далеко от границы, и угрозы Эммы о неповиновении не могли сыграть никакой роли. Однако герцог продолжал держаться с ней учтиво, вежливо и ответил, что просьбу ее выполняет незамедлительно.
Эмма сама увидела, что Снэфрид вышла одетая уже для дороги. Как воин-франк. Длинные косы упрятаны под франкский островерхий шишак со спускавшейся сзади на плечи стальной бармицей. За поясом меч, с другой стороны – окованная палица. Тело до перевитых ремнями голеней облегала кольчуга, изготовленная из кожи с пришитыми к ней стальными пластинами. Спереди и сзади – длинный разрез для удобства езды верхом.
Снэфрид выглядела спокойной и уверенной в себе, словно утомительный путь был ей отдыхом, а воинское облачение носила с легкостью шелковой накидки. Заметив, что финка глядит в ее сторону, Эмма отошла. Постаралась не думать о ней. Но тем не менее не могла. Что они делают вместе? И откуда такое торжество в разноцветных глазах финки? Ведь, по сути, она не более, чем вассал Роберта. Кто бы мог подумать – надменная Снэфрид в услужении у Роберта Нейстрийского! Разве не лучше ей было оставаться с Рагнаром?
Правда, Эмма догадывалась, отчего финка оставила датчанина. Постарела эта ведьма, и если все еще хороша, то какой-то обесцвеченной, вянущей красотой. Подумать, как она изменилась за столь недолгий срок! Соперница ли она теперь Эмме? Нет, но тем не менее она враг, страшный враг. И хорошо, что Роберт усылает ее.
Снэфрид подвели наименее утомленную из лошадей. Она подтягивала подпругу, казалось, почти не слушала указаний своего сеньора. Однако то, что она ответила, видимо, очень понравилось герцогу. Он кивнул, направился к Эмме.
– Мне нужна твоя застежка. – Он указал на блестевшего у нее на плече дракона с голубой эмалью и крупной бирюзой.
– Зачем?
Он не ответил, но она больше и не спрашивала. Молча отстегнула заколку, протянула. Дракона покажут Ролло как доказательство, что она у них. И он приедет за ней.
«Приедет ли? О, небо, он ведь поймет, что я предала его. А что еще я могла сделать? Как доказать, что я не вещь, которую можно поставить в угол, когда ему захочется позабавиться с другими. И если я что-то значу для него, он придет за мной. А тогда я поставлю свои условия. Мы будем обвенчаны по христианскому закону, и права Гийома на трон Нормандии станут неоспоримыми».
При одном воспоминании о сыне ее пронзила такая тоска, что слезы сами собой навернулись на глаза. Разлука с малышом перечеркивала все уверения, что она поступила правильно. Если бы Франкон отдал ей тогда сына… Но лучше бы она чувствовала себя, если бы Гийом оказался у франков? Насколько безопасно находиться возле герцога?
Герцог – ее родня, и ей ничего не угрожает. Но все же Эмме было спокойней, пока Гийом находился у своих, где ему точно ничего не грозит. Ведь он сын Ролло, да и Франкон позаботится о малыше. Франкон… Как неистово он не давал ей забрать сына. Знал ли он, что она не вернется? Вполне мог. Он всегда был более франком, чем нормандцем. В отличие от нее. Ибо сейчас, среди франков, она чувствовала себя чужой. А для Роберта она, как и прежде, была только ставкой в его игре.
Она поднимала голову туда, где на склоне росли одичавшие яблони. Их ветви были покрыты мелкими зелеными плодами. Эмма вспоминала яблони Нормандии. Когда еще она попробует сладковато-кислый пенящийся сидр, какой могут делать только норманны? О, как ей хотелось вернуться! К мужу, к сыну. Домой. Почему она позволила увезти себя? Она ведь добровольно села в лодку франков. А если бы она заупрямилась? Ее бы просто связали, как непокорную овцу. Они уже все решили. Им нужен Ролло. И ей тоже. О, небо, как он ей нужен!
Она тряхнула головой.
«Ты придешь за мной. Ты меня любишь. И я нужна тебе. У нас есть сын, который станет нашим наследником. От законного брака. И ради этого я решилась на побег. Я спасу твою душу. Ты вынужден будешь согласиться. А если нет?»
Опять те же тревоги и волнения. Те же вопросы, какие она целый день задавала своим безответным слушателям: реке, ветру, дороге, небу.
Подошел Ги. Принес ей поесть – несколько лепешек, мясо, бурдюк с вином. Она поблагодарила его кивком.
– Ты рада, что стала свободной?
Он не понимал ее сердитого взгляда. Ей наконец удалось сбежать, а она печальна, как пленница. Ги не хотелось верить, что она так тоскует по этому варвару. На ее щеке видна слабая полоска давнего шрама, а у виска – свежий синяк. Нет, она, такая гордая и нежная, не может тосковать по своему мучителю. Скорее – по сыну. Как же это вышло, что она пришла в лес без сына?
– Мне не дали его, – только и ответила она на его вопросы. – И, пожалуй, я рада, что так произошло.
Он совсем ее не понимал. Чувствовал, что ей сейчас не до него. Молча расстелил ей свой плащ. Ночь теплая, если не сказать душная. Ничто не предвещает непогоды. Решено спать под открытым небом. Конечно, это не ночлег для принцессы, но ведь когда-то она запросто спала и на каменном дольмене.
– Ты помнишь ту ночь?
Да, она помнит. Но слишком устала, чтобы об этом говорить. Он отошел к огню. Поправил на бедре меч, с которым уже привык не расставаться. Воины относились к нему, как к своему. У него был вид, как у воина, несмотря на темную сутану и крест. Однако когда он отошел в сторону и, опустившись на колени, стал молиться, никто не поспешил примкнуть к нему.
Эмма, подложив кулак под голову, смотрела на Ги. При свете костра его лицо со шрамом казалось ей незнакомым. И все же это был тот же монашек Ги с его религиозным пылом, какой полюбил ее за одну ночь в лесу близ Святого Гилария. Аббат из Суассона, который бросил ради нее все. Обычно Эмма гордилась, если ей удавалось пленить кого-то.
Но Ги… Возможно, у Эммы было перед ним чувство вины. Он был, как Атли, и любовь к ней принесла ему лишь душевный дискомфорт и страдания. Однако Эмма уже научилась ценить тех, кто ей предан, ведь, пока Ги с ней, она могла не волноваться. Так бы она, наверно, в безопасности и прожила жизнь с ним, если бы в ее судьбу, как смерч, не ворвался Ролло.
Хотя… Вряд ли бы их жизнь с Ги была бы счастливой. Ги, с его поклонением религии, и она, так любящая жизнь с ее буйством и страстями, не стали бы идеальной парой. И покой подле Ги не удовлетворял бы ее. Она бы затосковала от спокойной жизни, ибо, чтобы любить в полную силу, ей нужна борьба. Она ничего не может поделать с собой. Ее душа подобна быстрой форели, играющей в шумном потоке среди скал, которая в тихой заводи погибает.
Эмма, утомленная и измученная своими переживаниями, не заметила, когда ее сморил сон.

* * *

Два следующих дня они провели в седле. Стояла удушающая жара. Лесов, где можно было укрыться от зноя, было мало. В основном волнистые луга и пашни, где не было ни дуновения ветерка. Старая дорога из плит казалась раскаленной от зноя. Кони взбивали на ней пыль, которая попадала за воротник, скрипела на зубах. Всадники уже не неслись вскачь, как перед этим, а ехали умеренным кентером, делая остановки в небольших селениях. И в каждом их ожидали вооруженные люди, которые все увеличивали отряд Роберта.
Эмма оглядывалась. У франков были небольшие длинногривые лошади, каплевидные щиты с металлической окантовкой, высокие шишаки. Вид весьма устрашающий, даже под слоем пыли.
– Сколько их еще будет?
– Тебя это волнует? Их будет много. Столько, чтобы до прихода Ролло у нас было целое войско, способное противостоять варварам.
– Вы думаете, им по силам выдержать натиск норманнов? – спрашивала Эмма едущего рядом герцога.
Роберт ответил не сразу. Они проезжали небольшое селение. Из-под копыт коней с кудахтаньем разбегались куры. Цепные псы заливались лаем.
– Мы едем в Шартр, – сказал он ей наконец. – Шартр хорошо укреплен, и мы надеемся, что сможем там удержать Роллона до того, как…
Откуда-то с визгом выскочила свинья. Конь под Робертом шарахнулся, и ему пришлось удерживать своего скакуна. Когда же он взглянул на Эмму, то увидел, что она не сводит с него вопрошающего взгляда. И он продолжил:
– …когда Ролло засядет в осаде города, я приведу людей из Нейстрии, принц Рауль – из Бургундии, а граф Эбль – из Пуатье. Мы заманим Роллона в ловушку.
Теперь он не скрывал от нее своих планов. Видел, как под слоем дорожной пыли побледнели ее щеки.
– Ты переживаешь за него? Не стоит. Ты франкская принцесса, а он всего лишь язычник, завоеватель, выскочка. И ты обязана помогать нам. Кровь твоих приемных родителей взывает о мщении, а честь твоего рода обязывает. Но успокойся. Ты поступила правильно, а доброе деяние остается добрым, что бы оно ни повлекло за собой.
– Миссир герцог! – перебила его Эмма. – Вы обещали мне…Вы клялись, что не причините зла Ролло!.. Он – отец моего сына, а мой сын – наследник Нормандии и христианин!
Они съехали по склону холма, перешли вброд ручей, и Роберт, когда в запальчивости Эмма стала дергать повод и ее конь заволновался, схватил его под уздцы, вывел на безопасное место.
– Что ж, пусть Роллон докажет, что его доблесть выше случайной удачи. Но жизнь Роллона потеряет для меня интерес лишь в случае его упорства. Если же он поведет себя разумно – а глупцом его еще никто не называл, – то он примет наши условия: станет христианином и признает мое сюзеренство. Тогда я сам вложу твою руку в его и поведу вас к алтарю. А до того времени прячь свои чувства, как дерево таит свои силы в земле по прошествии лета. И молись, чтобы задуманное мной свершилось. Это нужно мне, но больше – тебе, поверь. Робертины должны показать, что они сильнее даже норманнов. Ради памяти твоего отца и моего брата Эда.
Она уже понимала, зачем ему это нужно. Как и ее отец, победивший норманнов и получивший за это корону, Роберт страстно желал добиться верховной власти. Тот, кто решит проблему норманнов, прославится во Франкии, получит поддержку Рима. И она лишь спросила:
– Почему вы так уверены, что Ролло кинется за мной очертя голову?
Роберт окинул ее оценивающим взглядом.
– Но разве он не пошел за тобой против прилива?
Эмма отвернулась. Глядела на зубчатый частокол с подъемным мостом дальней франкской усадьбы. Но думала о другом. В ней вдруг проснулась гордость. Да, Ролло много раз рисковал собой ради нее. Их многое связывает. И она рада, что ее полюбил такой мужчина. По сравнению с ним все другие казались мелкими и незначительными. Но она опасалась сказать Роберту, что ее тревожило. Что, если Ролло не придет за ней? Что, если он решит, что столь изменчивая и непостоянная жена ему не нужна? Что, если другая отвлечет его помыслы? Что ждет ее тогда?
Предположительный ответ она получила довольно скоро.
На закате второго дня они свернули с дороги к беленым, прорезанным бойницами стенам большого монастыря. Возле его ворот был, как и везде, где они проезжали, разбит военный лагерь. И Эмма не поняла, почему Роберт вдруг пришел в гнев.
– Какого дьявола вы еще здесь? Разве ваш господин только соизволил отбыть из Шартра?
Вавассор, к которому обратился герцог, не успел и ответить, как к воротам вышел высокий, облаченный в яркую тунику мужчина со стянутыми сзади в хвост темными волосами. Широкий, украшенный каменьями обруч венчал его чело.
– Ты можешь приказывать своим людям, а не мне, Робертин, – сказал человек спокойно, но с явным вызовом. – Я помню все, что мне надлежит, и не тебе…
– Разрази тебя гром! – вздыбил своего жеребца герцог, и Эмма подумала, что еще никогда не видела дядю в таком гневе. – Ты ведь должен удерживать норманнов на Луаре и успеть собрать войска. У тебя, что, есть, как у демона, крылья, чтобы завтра оказаться на месте? Клянусь вечным спасением, из-за таких, как ты, франки и не могут организовать отпор язычниками!
Смуглое лицо Эбля резко потемнело, как бывает со всеми смуглыми людьми, когда они в ярости. Но ответил он вполне спокойно.
– Укороти свой язык, Робертин. Ибо ты не сюзерен мне, чтобы приказывать. И не забывай, что, когда твой брат Эд столь загордился, он потерял почти всех своих союзников.
Он хотел еще что-то произнести, но резко умолк. И Эмма ощутила на себе его пристальный, изучающий взгляд. Потом он подошел к тяжело слезшему с коня герцогу.
– Это она?
Когда мужчина уделял ей такое внимание, Эмма не могла не заинтересоваться им. Окинула его оценивающим взглядом. Еще молод, хорош собой. Темные брови, чувственный рот, могучая шея. И явная страсть к драгоценностям. Этот обруч, который впору носить на пиру во дворце, перстни с каменьями, дорогие браслеты, на груди цепь, усаженная желтыми топазами и аметистами. Ярко расшитый плащ на плече удерживает драгоценная булавка витого золота с гранатом. Все пестро, но роскошно. Сразу видно – знатный сеньор. И держится с дерзкой самоуверенностью. Подбоченился под ее взглядом.
– Клянусь Христовым брюхом! Да за такой красавицей можно хоть в ад пойти. Твоя затея будет иметь успех, нейстриец!
Эмма вдруг смутилась. Усталая, потная, вся в пыли, она отнюдь не чувствовала себя красавицей. Ги помог ей сойти с коня, и его услужливость сейчас словно подчеркнула ее особое положение. И хотя Ги попытался прикрыть ее собой, но сам герцог взял ее за кончики пальцев и вывел вперед.
– Перед тобой, Эбль, моя племянница – Эмма Робертин.
Про себя Эмма неожиданно отметила, что герцог впервые открыто признал их родство. А из этого следовало, что либо Эбль уже знал, что она из Робертинов, либо герцог хотел поднять ее значение в глазах графа Пуатье. Она невольно смутилась. Сказала негромко:
– Если возможно, я бы хотела привести себя в порядок.
Обычная просьба для утомленной дорогой женщины. Но заботу о ней проявил не герцог и не Ги, а, неожиданно, Эбль. Громко прикрикнул на монахов, даже дал пинка пытавшемуся начать с приветственной речи настоятелю.
Ее отвели в странноприимный дом. Обычную каменную пристройку с земляным полом и очагом посредине. Монах с простодушным крестьянским лицом принес ушат с водой, которую ему и в голову не пришло подогреть. Но Эмма обрадовалась и холодной. Вода! Едва монах вышел, она с блаженством обмыла лицо, шею, развязала шнуровку, выскользнула из платья. Она была такой грязной, потной.
Людей, что ехали с ней, подобные неудобства мало трогали, Эмма порой замечала, как они мочились прямо в седла. Вонь и пыль были для них чем-то привычным. Она же любила чистоту, удобство, хорошую одежду. У нее было время и возможность привыкнуть к этому. Однако сейчас ей следовало быть благодарной и за ушат с холодной водой. Она с наслаждением терла себя. Вряд ли воды хватит, чтобы помыть голову, хотя она и не сомневалась, что вся завшивела за этот долгий путь в компании воинов.
Расчесать волосы ей все же удалось, когда в дверь постучали. Эмма недоуменно оглянулась на щеколду. Здесь одни мужчины, а она совсем раздета. Стук повторился. Эмма накинула плащ, подошла к двери. Сочный баритон сообщил, что готова теплая вода. Вот это восхитительно! Она открыла дверь и просто-таки отпрянула. На нее резко шагнул Эбль. Никакой воды не было и в помине.
– Что вам нужно? Где мой дядя?
Граф не отвечал. Разглядывал ее.
– О, нормандец знает толк в женщинах, я спал с его язычницей, а теперь ты…
Эмма пятилась от него, пока не уперлась спиной в стену. Не столько она была напугана – окошко над головой было открыто, и она в любой миг могла кликнуть помощь – сколько разгневана.
– Убирайтесь! Если вы меня хоть пальцем…
– Не надо сердиться.
Он был убежден в своей неотразимости. Хотел погладить ее по щеке, но Эмма резко отвернулась. Эбль хмыкнул.
– Женщины пугливы, но в моих руках они забывают о страхе. Эмма… Какое нежное имя. Как эта кожа, тело…
Он вдруг быстро сорвал с нее плащ. В следующий миг она схватила ушат с грязной водой и выплеснула на него. Эбль не успел опомниться, как она накинула ему на голову полу его же плаща и что есть сил толкнула к двери. Эбль зацепился шпорой о порожек, упал. Эмма метнулась к одежде, едва успела прикрыться.
– Вон отсюда!
Ей стало легче, когда она увидела Ги.
– Выгони его!
Граф, ругаясь, стащил с головы плащ, и когда Ги закрыл дверь, Эмма тут же поспешила опустить щеколду. И вдруг ее охватил приступ безудержного веселья. Однако смех замер на губах, когда она услышала, как Эбль выкрикивал за дверью, что поглядит, до веселья ли ей будет, когда он швырнет к ее ногам голову Роллона Нормандского. Теперь она разозлилась. О чем мечтает этот паскудник?! Голову Ролло!.. С ним смогла справиться слабая женщина, а он мечтает о голове Нормандского льва!
Позже появился все тот же простодушный монашек. Принес ей поесть.
– Слышите, граф Пуатье уезжает. И то слава Создателю. Совсем замучил он нас.
Эмма вяло ела кашу и слушала жалобы монаха на графа. Оказывается, этот монастырь принадлежит графу, и он возжелал забрать из него чудотворную икону Святого Гонората, какую недавно привезли из Прованса. Споры с настоятелем у них шли чуть ли не каждый день. За Эблем-то, конечно, сила, но икона – дар монастырю. А после того, как Эбль согласился поддержать клюнийцев и дать независимость части своих монастырей, в том числе их обители, разве не грех вести себя как хозяин?
Несмотря на пережитое недавно волнение, у молодой женщины под болтовню монаха стали слипаться глаза. В конце концов она властно попросила его удалиться, а сама с удовольствием растянулась на лежанке. Под овчиной похрустывало и сладко пахло свежее сено. Блаженство! А главное, что она уловила из речей монаха, что Эбль наконец-то отбыл. Наверняка ее дядя, узнав о наглых приставаниях графа, настоял на этом. Завтра она поблагодарит его.
Однако на другой день, едва они выехали, Роберт сухо заметил, что она должна быть полюбезнее с Эблем.
У Эммы округлились глаза.
– Уж не ослышалась ли я?
Герцог, щурясь на солнце, глядел вдаль. Впереди на скале виднелись тростниковые стены хижин, деревянная колокольня. Блеяли перегоняемые пастухами овцы. На открытом склоне женщины расстилали длинные полотнища холста для выбеливания.
– Не ослышалась ли я? – опять переспросила Эмма, и в ее голосе явственно зазвучало раздражение.
Тогда герцог повернулся к ней.
– Эбль Пуатье сейчас мой союзник, и тебе не следовало так раздражать его.
– Может, вы мне предложите, как куртизанке, ублажать его?
Роберт заложил за уши длинные волосы.
– Конечно, нет. Однако не мне учить тебя ухищрениям женского кокетства.
– Тогда, видно, вы сами и прислали ко мне Эбля вчера?
– О, небо! Конечно же, нет!
Конь под Робертом фыркнул, словно разделял настроение своего наездника.
– Конечно, нет. Возможно, Эбль и проявил свое внимание к тебе в несколько грубой форме. Однако такого отпора он не ожидал. Ведь пуатьенец считает, что он неотразим, а тут его просто сделали посмешищем.
– И поделом!
– Но Эбль – все же мой союзник, – не замечая ее реплики, продолжил герцог. – И под Шартром я весьма на него рассчитываю. К тому же Эбль пока что холост. Конечно, он сватался к английской принцессе, однако окончательного ответа так и не получил. Ты же моя родственница, и было бы не худо, если бы ты понравилась ему. Стать графиней Пуатье…
– О, Всемогущий отче! Как вы смеете!.. – Эмма резко откинула с лица волосы, щеки ее пылали. – Я ведь уже не та девочка, какой вы помыкали в Бретани. Я – жена Ролло, и у меня от него есть сын.
– В глазах христиан ты не супруга его, а наложница. И тебе не следует так заострять на своем позоре внимание. Честь в нашем роду женщины ставят превыше всего, а ты столь опорочила себя, что только монастырская келья могла бы скрыть твое падение. Или замужество. Ибо, как сказал апостол: «И если дева выйдет замуж, то она не согрешит». И тогда…
– Довольно, миссир! Ваши упражнения в риторике более уместны на церковном соборе, а не в беседе с обманутой женщиной. Ибо когда вы уговаривали меня бежать, то говорили, что хотите видеть свою племянницу законной женой Роллона Нормандского. Теперь же готовы сватать за этого похотливого графа. Вы обманули мое доверие, дядюшка!
Но Роберт спокойно поглядел ей в глаза:
– «И если дева выйдет замуж, то она не согрешит», – вновь повторил он. – И в применении к тебе эта фраза означает лишь одно: тебе необходимо предстать перед алтарем и венчанием покрыть свои грехи. В твоих интересах, конечно, чтобы рядом с тобой оказался Роллон. Но если этот варвар заупрямится? Что станет тогда с тобой, моей племянницей, женщиной из Робертинов? Я скажу: тебе или надо будет искать нового супруга, или принять постриг. А Эбль Пуатье был бы для тебя…
– Вы делите шкуру еще до того, как дичь загнана, – запальчиво воскликнула Эмма и так нервно дернула повод, что конь под ней заплясал и ей пришлось отвлечься, чтобы усмирить его. Но ее темные глаза еще пылали гневом, когда она вновь заговорила:
– Вы, миссир, видимо, забываете, что Ролло просто может победить вас, что бы вы ни затевали против него.
Теперь Роберт глядел на нее. Видел, как она злорадно улыбалась.
– Этот ваш Эбль осмеливался говорить о голове Ролло. Да он просто жеребец, мечтающий взлететь. Ролло же… – Она вдруг резко осеклась. Побледнела. – Вы ведь сами говорили, что гибель Ру вам невыгодна. Ведь его земли служат прикрытием для франков от викингов с моря. И вам, чтобы превзойти престиж Каролинга, необходим крещеный Ру, а не мертвый.
– Пути Господни неисповедимы… Кто знает, как все сложится. И если небесам будет угодно, чтобы твой язычник крестился – я сам поведу тебя к алтарю. Если же нет, то Эбль для тебя – лучший выход. Монахиня из тебя будет никудышная.
Эмму душил гнев. Она чувствовала себя обманутой, преданой. В груди словно давила свинцовая тяжесть. Но глаза продолжали полыхать.
– Я готова душу поставить об заклад, что никогда вам не взять верх над Ролло. Он… Его люди… Да у них война в крови! Они рвутся в бой, как в объятия возлюбленной! И франки всегда уступали им.
Ее горячность представляла собой странный контраст рядом с невозмутимым Робертом. Он не обращал внимания на ее угрозы.
– Ты слишком долго жила среди язычников, чтобы не уверовать в их силу. Еще миг – и ты начнешь клясться их богами. Конечно, христиане привыкли жить под постоянной угрозой норманнского нашествия. Однако для них взять меч и пойти против язычников – тоже благо. Ибо их путь в Царствие небесное начинается с пролития крови нехриста.
Наш Бог милосерден, но недаром Святая церковь провозглашает войны Христовые. Блеск железа является как предвестником бедствий, так и защитой, средством искупления грехов. И павший в борьбе с врагом-язычником в защиту своей земли, церкви, религии получает прощение и вечную жизнь на небесах. Не правда ли, Эмма, схоже с верой норманнов в Валгаллу? Чем же тогда мы уступаем им, если сам Господь, архангел Михаил и все святые будут на нашей стороне?
Пожалуй, Эмма была сейчас не в том состоянии, чтобы благонравно внимать проповеди дядюшки. В глубине души ее клокотало лишь одно: ее предали, завлекли в ловушку, обманули. Она уже не думала о своей мести Ролло, все его измены показались чем-то мелким, забытым. Главное, что их хотят разлучить. Ведь Ролло – она поняла это с предельной ясностью, – он придет за ней, он любит ее. А она предала его.
Она уже не думала, что ее воля для Роберта ничего не решала, и если бы на берегу Итона она оказала сопротивление, ее все равно бы увезли. Птичка сама попалась в силок, и теперь рука охотника держала ее крепко. И все же легкость и смирение, с какими она отправилась с Робертом, казалась ей наихудшим из предательств. Ролло предлагал ей корону, она же, поддавшись своей ревности, решила примкнуть к его врагам.
– О, Боже мой, Боже мой! – простонала она, склоняясь к гриве лошади, словно непомерная тяжесть легла ей на плечи. Но вдруг резко выпрямилась, пришпорила лошадь, понеслась, сама не видя куда.
Ги хотел кинуться за ней, но Роберт удержал его, подняв руку.
– Пусть. Здесь ей некуда бежать.
Они видели, как она галопом доскакала до гребня холма и там резко остановила коня. Он вздыбился, заржал. Эмма замерла, глядя перед собой. Да, ей действительно некуда было бежать. Ибо внизу, за блестевшими на солнце водами Эры, она увидела Шартр.
Конь под ней всхрапывал, бил копытом о землю. Она машинально погладила его. Была в смятении, более схожем с оцепенением. Да, Шартр действительно был крепостью, способной стать ловушкой для Ролло. И для нее.
Город располагался на высоком пологом холме, вершину которого венчал огромный собор, более похожий на крепость, чем обиталище слуг Господа. Массивные квадратные башни возвышались, как дозорные вышки – две с западной стороны, три – с восточной. Их венчали пирамидальные кровли, а окна были узкие, как бойницы. Ниже виднелись покатые крыши жилых строений, и все это окружала огромная каменная стена с еще римскими зубьями и мощными переходами от одной башни к другой.
Вокруг них город опоясывали деревянные кровли нижнего города, защищенного еще одной стеной – уже из бревен, с деревянными галереями и круглыми каролингскими вышками из грубо отесанных валунов. Одна из них имела проход: массивные ворота и подъемный мост на цепях. С трех сторон город окружала река, с четвертой – огромный земляной вал с наискосок вкопанными острыми копьями, чтобы не было возможности коннику въехать по склону вала.
– Нравится? – спокойно-насмешливо спросил подъехавший Роберт, и Эмма вздрогнула от неожиданности. – Клянусь спасением своей души, такой город непросто взять. И Ролло накрепко увязнет здесь до прихода войск из Бургундии, Иль-де-Франса и Пуатье.
– А если он не пожелает брать город? – спросила Эмма. – Если он вообще не придет?
Сейчас она почти желала этого. Но лицо герцога стало жестким.
– Придет. Если не хочет перед своими же людьми ославить себя, как труса, не пожелавшего вызволить свою женщину.
В следующий миг он опять стал невозмутимым, и, пока они не спеша съезжали к мосту через реку, рассказывал племяннице, что старое, еще римское, название Шартра – Аутрикум Цивитас Карунтум.
Когда-то это была столица племени карунтов, а на месте города находилось святилище друидов. Но уже в те времена в этих краях скрывались и первые христиане – Святой Савиньян и Святой Потенциан, которых сам апостол Петр послал в Галлию проповедовать учение Христа.
Друиды миролюбиво уживались с ними, принимали их веру, пока римский губернатор Квирин-проклятый не стал расправляться и с теми, и с другими. И тем не менее христианство скоро распространилось в этом краю, даже первый епископ города – Святой Авентин – был вначале друидом.
– Эта земля благотворно влияет на нехристей, располагает их к принятию истинной веры. Тебя это должно воодушевить, Эмма.
Однако она была мрачной. Рассказы о друидах напомнили ей то время, когда в глуши Бретани она чуть не была принесена в жертву на их алтаре. И ее спас Ролло. Сколько же раз он ее спасал! Вот опять она накликала на себя беду, и вся надежда ее лишь на Ролло. Эмма чувствовала себя совсем скверно.
Кони, гремя подковами, стали въезжать на мост. На противоположном берегу рядами сохли лодки. Мост был на мощных каменных опорах, но с бревенчатым настилом. Последняя его секция представляла собой подъемный мост, опущенный от ворот на толстых цепях. Миновав его, путники въехали в глубокую арку ворот.
Здесь вовсю шла подготовка к осаде – лежали сложенные кучи камней, штабеля бревен, у стен днищем вверх покоились огромные котлы, в которых обычно в дни осады кипятят смолу и воду. Кругом полыхали горны кузниц, ковалось оружие – щиты, мечи, наконечники дротиков и стрел. Воины, сидя прямо на земле, зачищали под древки копий крепкие ясеневые стволы, точили на вращающемся круге лезвия двойных секир.
Теснота была ужасная. Казалось, в городе собралось целое войско. Воины шумно приветствовали въезжавший отряд герцога. Вперед вышел толстый воин в длинной, как ряса, тунике и выложенном пластинами оплечье. Туника и впрямь оказалась рясой священника, точнее, аббата.
– Ты не узнаешь Далмация, Эмма?
Эмма с трудом припомнила лицо монаха – пухлое, с карими плутовскими глазами, с носом, испещренным прожилками, как у любителя выпить. И несмотря на его внушительную комплекцию, жирным его назвать было нельзя. Сплошные мускулы, квадратные плечи.
– Да, я припоминаю его, – равнодушно ответила она и отвернулась. Глядела туда, где упражнялись на мечах воины, метали копья и топоры в дубовые срубы-мишени.
«Совсем, как у нас в Руане».
Руан вставал в памяти, как родной дом, который она так неблагоразумно покинула. Если бы не ссора с Ролло в Гурне, если бы не поездка в Эвре… Ролло ведь предупреждал ее, чтобы она самовольно не разъезжала по стране. Он, как всегда, оказался прав. И если бы так не разгневал ее интрижкой с Лив… В итоге Эмма решила, что в ее бедах повинна одна Лив.
Они миновали вторые ворота, окованные медью с ощетинившейся над головой подъемной решеткой. Здесь их встретил епископ города Гвальтельм. Рука его была забинтована, висела на перевязи. Лицо, словно выдубленное, лоб собран в хмурые складки. Широким жестом он благословил въезжающих, сразу заговорил с Робертом.
– Было известие. Роллон уже покинул Руан.
Герцог сделал жест, указывающий на Эмму, но Гвальтельм лишь пожал плечами.
У Эммы был не удрученный вид. Люди разглядывали спутницу герцога, воины откровенно выражали восхищение ее красотой. И, как всегда, всеобщее внимание вернуло ей ощущение полноты жизни. И оно же вернуло самообладание, заставило встряхнуться. Она оправила сбившийся плащ, пригладила растрепавшиеся волосы. Держалась в седле с достоинством королевы. Проследовала за Робертом далее к собору. Их длинная яркая процессия растянулась через весь город.
Эмма видела торговые лотки под навесами домов. Дома были из дерева, но было и немало каменных, что свидетельствовало о богатстве города. Кое-где еще виднелись вделанные в стену колонны с римских времен, о тех же временах напоминали и полустертые надписи на некоторых домах, соседствующие с грубо тесанным песчаником, неаккуратно облепленным раствором. Надгробные плиты римлян служили дверными порталами. Кровли были в основном из тростника, но встречались и из красной черепицы. На первых этажах размещались лавки и мастерские ремесленников, а верхние, под покатыми крышами, служили жильем. Через улицу были перетянуты веревки с сохнувшим бельем, на подоконниках стояли горшки с цветами. Особенно Эмму поразило, что возле некоторых домов улицы были вымощены плитами, как в храме или соборе. Эмме это показалось верхом расточительства, но и свидетельством богатства горожан.
Территория, отведенная собору, с пристройками занимала добрую четверть города. Дома перед соборной площадью расступились, словно из почтения мирян к религии. А сам собор возвышался подобно скале и вблизи еще больше напоминал крепость: весь из обтесанного камня, с великолепным главным входом. Высокие ступени с каменными драконами по бокам вели к полукруглой арке, которую, как кружево, обрамляла каменная резьба архивольтов, а по бокам из стены выступали тройные изящные колонны с украшенными завитыми листьями капителями. Само же здание показалось Эмме просто гигантским. Она и не подозревала, что могут существовать столь огромные сооружения.
Это впечатление не менялось и изнутри. Вперед уходил длинный полутемный тоннель, вдоль которого тянулся ряд толстых цилиндрических столбов, отделяющих галерею от боковых проходов.
В боковых приделах узкие длинные окна смотрелись, как щели. Стекол в них не было, и казалось, что они созданы пропускать не столько свет, сколько уличный шум. Хотя и в самом соборе шума было предостаточно. Здесь, по-видимому, расположился штаб войска и было не менее людно, чем в городе. Но все присутствующие собрались явно не на молебен, хотя в одном из приделов у алтаря и шла служба, монотонный голос произносил латинские фразы, подхватываемые нестройным хором. Но эти звуки тонули в шуме обосновавшихся здесь воинов.
Со всех сторон лилась разноязычная речь – франкская, бургундская, аквитанская, слышакись взрывы смеха. Прямо на плитах были разожжены костры, и люди в кольчугах готовили на них пищу, разговаривали, некоторые дремали, расстелив для удобства плащи или шкуры, подложив под головы седла. Лошади были здесь же, в одном из боковых приделов, где были сооружены импровизированные стойла. Слышалось их пофыркивание, утробное ржание. Прислужники разносили охапки сена, здесь же толпились лоточники, предлагая кому браги, кому горячие хлеба. Какая-то девка, оголив грудь, торговалась о цене с бородатым вавассором.
Эмма была поражена. Она в христианском городе, в христианском храме… Даже в языческом Руане не позволяли подобного. Она вздохнула свободнее, когда они вышли через боковой вход и, миновав несколько темных переходов, оказались во дворе клуатра. В его центре на ровно подстриженной зеленой траве возвышался массивный каменный крест, вокруг которого прогуливались монахи в темных одеждах, чинно беседовали, но все разом повернулись, когда вошел епископ в сопровождении герцога и рыжей девицы, столь привлекательной, что один ее вид наводил на мысль о греховных соблазнах, заставлял забыть все строгости бенедиктинского устава. Однако епископ не дал им долго созерцать это дивное создание, кивком подозвал одного из них.
– Проводите сию даму во флигель для знатных гостей.
Флигель оказался такой же неуклюжей каменной постройкой, грубость которого несколько скрадывалась тем, что он просто утопал в зелени плюща. Однако когда Эмма по наружной деревянной лестнице поднялась на второй этаж, то невольно замерла, пораженная богатством внутреннего покоя. Пол был красиво выложен изразцами, расходящимися наподобие паутины – от центра до стен. Мебель резная, у стены стоял сундук с полукруглой крышкой с медными заклепками, над ним висела светлая рысья шкура, изголовьем к ней стояла кровать под алым сукном, два светильника с пирамидами желтых свечей.
За ширмой, завешанной циновками из золотистой соломы, находилась лохань для купания, на выступе стены висел умывальник с кувшином и таз из серебра. Камин был выложен серым сланцем, и перед ним стояли два изящных стула. Два небольших окна в нишах стен завершали великолепную картину. Сквозь промасленную бумагу, натянутую на рамы, в комнату проникал желтый свет.
В простенке окон на скамье сидела немолодая грузная женщина, которая оказалась настоящей великаншей, когда поднялась. Эмма едва ей достигала до предплечья.
– Благо тебе, благородная дама, – сказала она, низко кланяясь. Улыбка у нее была приятная, а в темных глазах сквозило веселье. – Мой Гвальтельм приказал мне прислуживать тебе. А зовут меня Дуода из Аванака.
Эмма невольно улыбнулась, оглядывая покой. Все, как у настоящей принцессы из Робертинов. Она-то думала, что ее едва не в подземелье посадят, и, когда огромная Дуода натаскала ей теплой воды и Эмма погрузилась в нее, она почувствовала себя совсем неплохо.
Дуода старательно намылила ей голову. Несмотря на свой суровый вид, женщина оказалась на редкость болтливой. Эмма даже перешучивалась с ней.
– Надо же, – удивлялась Дуода. – А мой Гвальтельм говорил, что у тебя нрав, как у нормандской волчицы. Хотя я слышала, что в народе тебя кличут Птичкой. Говорят, Роллон выкрал тебя из крепости Байе, когда убил тамошнего графа.
Эмма стала объяснять, как все произошло на самом деле, но захлебнулась в потоке воды, который одним махом вылила на нее из огромного ведра Дуода. Застонала, когда та принялась тереть ее жесткой мочалкой.
– Подумать только, мой Гвальтельм говорил, что ты самая что ни на есть принцесса, а грязи на тебе, как на монастырской рабыне.
– Эй, потише! – плеснула в нее водой Эмма. – Клянусь верой, ты сейчас с меня кожу вместе с грязью сотрешь.
Дуода басисто захихикала, похлопала Эмму по плечу, как коня, так, что та едва с головой не погрузилась в воду.
– Неженка, принцесса!
– Только не вытирай меня! – взвизгнула Эмма, когда великанша, как ребенка, подняла ее из воды и набросила полотняное покрывало.
– Тебе бы камни на стройплощадке ворочать, – ворчала Эмма, вытираясь.
– И это приходилось, – усмехнулась женщина. – Когда мой Гвальтельм…
– Скажи на милость, отчего ты называешь преподобного епископа Шартрского «своим Гвальтельмом»?
Дуода достала из ларя белую льняную сорочку.
– А как же мне его называть, если мы с ним лет двадцать вместе прожили.
– Так ты ему вроде жены? – удивленно переспросила Эмма, выныривая из ворота сорочки, в какую ее буквально всунула Дуода.
Пожалуй, в этом не было ничего необычного. Священники часто брали к себе сожительниц. Дуода же, пока Эмма расчесывала волосы, тут же поведала ей о себе, что родом она из села Аванак, что принадлежало Шартрскому монастырю Святого Петра, или, как его зовут в народе, Святого Отца. Говорят, что еще король Хлодвиг его возвел. А «ее Гвальтельм», тогда еще совсем молоденький, был при нем аббатом. Приезжал взимать десятину в их село, служил мессу. К нему неплохо относились, ибо он прощал крестьянам долги в неурожайные годы.
А посмотришь – добрым не покажется. Неразговорчив, вечно нахмурен. Однако Дуода сразу заметила, как он поглядывал на нее, когда она гнула подковы на празднике урожая и на Троицу. Поэтому ее не удивило, когда он прислал за ней своих людей и поселил при монастыре. Так они и прожили вместе. Четырех сыновей родила ему Дуода, но только младший Дюранд остался жив и сейчас служит герцогу Нейстрийскому в Париже.
– А с моим Гвальтельмом я и по сей день. Он вон теперь епископ. И я при нем.
– Что же он тебя в прислугах держит? – уже начиная дремать, спросила Эмма. – Меня Ролло желал королевой франков сделать!
После дороги и купания ее клонило в сон. Ответ Дуоды слышала, как сквозь дрему. Та говорила, что ей, простой крестьянке, не на что было рассчитывать. Она же – Эмма – из королевского рода франков, и язычнику Роллону выгодно взять ее в жены, ибо брак с Птичкой его вмиг возвысит до уровня монархов Европы.
Эмма открыла сонные глаза. Улыбнулась. Странное дело, но подобная мысль ни разу не приходила ей в голову. Она была изгнанницей в своей семье, ее не признавали. Теперь же, когда сам герцог Нейстрийский называет ее своей племянницей и готов предложить Ролло – все могло измениться самым непредсказуемым образом. Ведь ее левша так падок на лесть и на титулы. Кто знает, ежели Роберт ему предложит ее руку как франкской принцессы, он может и принять условия христиан. Ведь крестился же викинг Готфрид из любви к Гизелле Лотарингской. И Ролло… Они так любят друг друга…
Она заснула с улыбкой.
Вечером ее навестил Роберт. Был уже в длинной кольчуге и плаще, но еще без шлема.
– Мы выезжаем в полночь.
– Разве вы оставите Шартр?
– А разве ты не слышала, что Роллон уже отбыл из своей столицы? И мой долг вынуждает меня отбыть в Париж, куда Роллон непременно направит свой первый удар. Ибо только дикий зверь покидает место своего обитания, когда на него несется свора псов, но не правитель народа.
Эмма ничего не ответила. Подумала лишь, что Роберту скорее пристала роль егеря, устроившего эту облаву, но не травимого зверя. Спросила лишь сухо, что Роберту так уж необходимо покидать город, на который будет направлен основной удар, и разве король Карл не может защитить города на Сене.
Роберт спокойно отвечал, что Карл не посвящен в план ловушки для Ролло. Да ему сейчас и не до того. Сейчас для него важнее всего присоединение Лотарингии. Ибо совсем недавно умер германский Каролинг Людовик Дитя и пока его преемники не распространили свою власть на земли Лотаря, Карл делает все возможное, чтобы заручиться поддержкой герцога тех краев Ренье Длинной Шеи.
Эмма чуть нахмурилась. Поняла, что вечно соперничающие Каролинг и Робертин думают лишь о власти. Как и ее Ролло. У каждого из них – свои цели, и она запуталась в них, как мушка в паутине. И еще ей показалось, что имя Ренье Длинной Шеи вроде бы ей знакомо. Ах да, ему служит сейчас ее знакомый Эврар Меченый, и, кажется, этот Ренье приложил руку к прошлогоднему неудачному покушению на Эмму.
Ах, Дева Мария, как странно влияет на ее судьбу королевское родство, о котором она столько лет не ведала, пока спокойно жила со своей приемной матерью Пипиной в лесном аббатстве Гилария-в-лесу.
Эмма не смогла подавить невольный вздох.
– Ну не надо так тяжко… – примирительно сказал герцог. – Чтобы тебе не было одиноко в Шартре, я оставляю здесь твоего давнего знакомого Ги, сына Фулька. Тебе… это приятно?
Она лишь пожала плечами.
– Разве, я вольна выбирать? По сути дела, я пленница.
Роберт усмехнулся в бороду.
– Но дай я тебе свободу, ты бы сотворила нечто подобное тому, как когда выпустила из клетки Роллона. Нет, племянница, в тебе сидит бес неповиновения, и всем будет спокойнее, когда ты останешься под присмотром.
Он увидел, с каким интересом она разглядывает вынутое из сундука платье, белое с обшитой жемчугом горловиной и рукавами. Были и драгоценности – пряжки, головные обручи, браслеты. Почти целое приданое, какое его супруга лично подготовила для Эммы Руанской. Роберт не преминул это отметить.
– Ваша супруга всегда была добра ко мне – благослови ее Господь, – кротко ответила Эмма.
Роберт привычным жестом огладил бородку. Подумал, что его герцогиня Беатрисса и в самом деле удивительная женщина – участливая, добрая, внимательная. И он любит ее. До сих пор не забыл, как более двадцати лет назад хохочущий Герберт Вермандуа вывел ему навстречу еще совсем девчонку, взволнованную и смущающуюся. И все эти годы она была ему доброй супругой, хорошей хозяйкой, всеми признанной госпожой. А если бы ее похитили у него… Страшно подумать. Ради нее он бы перевернул все франкское королевство.
Поэтому Роберт Нейстрийский хорошо понимал, что сейчас испытывает его враг Роллон. Ведь, говорят, любовь правителя Нормандии к этой юной женщине стала почти легендой. О таком чувстве слагают сказания, поют песни. Язычница Снэфрид даже рассказывала, что ради Эммы Ролло когда-то пошел навстречу приливу у горы Мон Томб. Что ж, еще раз придется повторить свой подвиг. Ведь, ко всему прочему, она сегодня еще и мать его ребенка.
– Вот что, Эмма, у меня тоже для тебя есть подарок. – Он откинул полу плаща и извлек изогнутую лиру. – Ты ведь всегда любила петь.
Она бережно взяла ее в руки, провела рукой по струнам.

Мой друг, огонь, гори, гори,
Скажи, в грядущем что нас ждет?
Средь пустошей моей судьбы
Скажи, кто в жизнь мою войдет?

Даже толстокожая Дуода замерла, перестала складывать в сундук одежды. Роберт слушал, вглядываясь в тонкие черты лица племянницы, розовеющего в пламени огня. Боже, какой голос! Какие дивные переливы от самого низкого тембра до высокого!

Я духу светлому огня
Поведаю печаль мою.
Где ждет пристанище меня?
Забуду ль тех, кого люблю?

Она пела, и блестящая, как алмаз, слеза стекала по ее щеке.

На перепутье всех дорог,
Где только ветер, дождь и мрак,
С собой возьму я лишь огонь —
Он скажет, друг кто, а кто враг…

Роберт неожиданно почувствовал, как защемило сердце. Тряхнул головой. В конце концов ее интересы совпадают с его, и Эмме также нужен законный, христианский союз. Если, конечно, все выйдет, как задумано.
Он встал.
– Идем, я покажу тебе кое-что.
Он шел впереди, его кольчуга чуть позвякивала. У окованной железом двери горел факел. Герцог взял его и велел охраннику впустить их. Вперед уходил сводчатый проход. Эмма оглянулась на освещенные месяцем кровли собора. Ход вел куда-то под него.
– Идем, – вновь сказал герцог.
Эмма не любила подземные ходы еще с тех пор, как вместе с Ролло блукала по извивающимся подземельям Бретани. Ролло… Казалось, все в ее жизни было связано с ним.
– Идем, – в третий раз повторил Роберт и, видя, что она все еще колеблется, добавил: – Тебе нечего бояться. Я хочу показать тебе главную святыню города, показать, что будет надеждой для всех христиан. И для тебя в том числе.
Проход местами был освещен факелами. Эмма приблизительно догадывалась, что они где-то под одной из башен собора. Где-то, видимо, была подземная часовня, отчетливо слышался красивый хор мужеских голосов, певших литанию. Два или три раза они встретили монахов. Те скользнули мимо, не поднимая глаз – как тени в черных капюшонах.
Они поднялись по вырубленной в камне винтовой лестнице и оказались в помещении с искусно вырезанными в стене колоннами, поддерживающими соединения выгнутых арок вверху. Часовня теперь была совсем близко, и Эмма различила слова: «Пречистая Дева Мария, возрадуйся». Невольно по ее спине пробежал холодок, особенно когда она различила две коленопреклоненные фигуры монахов перед, казалось бы, пустой стеной. Они не оглянулись на вошедших, и Роберт со спутницей застыли в почтительном молчании. Наконец один из монахов встал. Роберт обратился к нему:
– Простите, отец Гукбальд, что потревожили вас. Но не позволите ли вы нам хоть на краткий миг узреть святыню?
Монах, худой, как аскет, суровый, так и впился взглядом в спутницу герцога.
– Достойна ли эта женщина? Заслужила ли она подобной милости?
– Отец Гукбальд, я для того и привел эту женщину, дабы она узрела святыню и укрепилась в вере.
Монах медлил, все еще глядя на Эмму.
– Когда ты исповедовалась и причащалась?
Она занервничала, оглянулась на Роберта. Пожалуй, она сейчас и припомнить не могла.
– Что ж, – вздохнул отец Гукбальд. – Тем тяжелее ляжет на твои плечи тяжесть греха.
Эмма вдруг начала мелко дрожать. Куталась в покрывало.
Суровый отец Гукбальд заговорил:
– Когда-то давно статуе, что ты сейчас узришь, поклонялись еще язычники-друиды, почитая ее, по неведению, своей богиней. Но христиане развеяли их заблуждение, пояснив, что в этом гроте изваяна статуя самой Матери Божьей. Но главное не это. Еще Карлу Великому много лет назад византийский правитель Никифор подарил дивную святыню – покрывало матери Господа нашего Иисуса Христа.
Много лет она хранилась в Риме, но другой наш император, Карл Лысый, дабы укрепить веру франков, привез ее в Шартр. И сейчас ты, несчастная, узришь ее, и мрак, что поселился в твоей душе, рассеется, как туман в лучах небесного светила.
Он сделал жест рукой своему собрату. Эмма так и не поняла, к чему тот прикоснулся, но часть стены, перед которой стояли монахи, раскрылась с тяжелым звуком отодвигаемого камня, отошла и в проеме сверкнул яркий свет.
Эмме казалось, что ее словно обволакивает какое-то тепло. Колени дрожали. Она безропотно повиновалась, когда рука Роберта легла на плечо, и они вошли в освещенный грот подземелья.
Как сквозь сияние, Эмма видела грубый каменистый свод, неровные стены. Рука человека здесь не касалась ничего. Под ногами заскрежетал гравий. Сквозь слезы Эмма видела многочисленные звездочки свечей, висевших над головой светильников. Она чувствовала сильный, почти дурманящий аромат тонких благовоний. А дальше разглядела темную статую из камня со сложенными на груди руками.
– Ее называют Мадонна с черным лицом, – как сквозь сон услышала она голос Роберта.
У Эммы пересохло во рту.
– Пречистая, я не достойна…
Темное изображение глядело на нее. Черты лица сквозь слезы Эмма не могла разглядеть. Но видела ослепительно белые складки длинного покрывала, струящиеся, облегающие весь хрупкий образ Богоматери.
– К нему редко прикасаются, но взгляни, какая ослепительная белизна…
Эмме казалось, что она задыхается, не смеет вздохнуть. И тем не менее ей было удивительно легко, она была безмерно счастлива.
Эмма не заметила, как опустилась на колени, стала шептать молитву.
– Идем, – Роберт властно повел ее к выходу. Опомнилась Эмма лишь тогда, когда они вновь оказались в темном саду. Лицо ее было мокрым от слез.
– Почему?.. – она вытирала тыльной стороной руки заплаканные глаза. – Почему вы не позволили мне попросить ее?
– Потому что святыня обладает удивительной силой исполнять любое желание. А в том, что ты хотела попросить, слишком много греха. Ты бы совершила святотатство, Эмма.
Несколько последующих дней Эмма только и думала о представшей ее взору святыне.
– Почему ее прячут от людских глаз? – спрашивала она у епископа Гвальтельма.
Прелат сидел у огня, Дуода обкладывала ему припарками распухшую темную кисть руки. Со стороны они отнюдь не были похожи на любовников, приживших четырех детей. Епископ держался с Дуодой холодно, она же явно благоговела перед ним. Гвальтельм повернулся к Эмме.
– Отчего же? Несколько раз в год, в особые празднества, черная Мадонна в белом покрывале предстает пред очи верующих. Из всех концов Франкии сюда стекаются тысячи паломников поглядеть на это чудо и убедиться в непреклонности веры.
Он сурово поглядывал на Эмму из-под густых бровей.
– Роберт и так совершил грех, что позволил тебе встречу со святыней. Герцог, конечно, владыка, но отцов Гукбальда и Мартина мы строго наказали.
Эмма съеживалась под его взглядом. Разве он сам, позволивший слабость, не взял на душу грех сожительства? Почему же он не хочет понять Эмму, полюбившую язычника? И все же Эмма чувствовала, что по-прежнему желает победы норманнам, желает вернуться к ним. Душа ее раздваивалась, она желала прихода Ролло и молилась, чтобы он смирился. После увиденного ею чуда христианские чувства словно удвоились, и ей также хотелось, чтобы ее викинг крестился. Она вспоминала его гордую осанку, величественную манеру, гордый взгляд. Смириться для него означало одновременно и поражение, и спасение души. Она знала, что ей это необходимо, понимала, как много это будет означать, но волновалась за него и продолжала желать ему победы.
«Они не убьют его. Он им не по зубам. Но – о, Пречистая Дева! – пусть он уступит, пусть смирится…»
Ее сердце разрывалось на части. Она мучилась, но по привычке скрывала за весельем душевные муки. Пела, болтала с Дуодой. Сама не заметила, как рассказала ей все о себе. У Дуоды были добрые глаза, участливый взгляд. А Эмма в рассказах о Ролло находила себе утешение.
– Он придет за мной. И я вновь буду с ними и с сыном.
Она закрывала глаза, вспоминала тонкую шейку, серьезный взгляд своего ангелочка Гийома. Разве не жестоко было разлучить ее с таким крошкой? Они хотели выкрасть и ее, и ребенка. Но порой Эмма была рада, что ее сын у своих. Сейчас именно в Нормандии спокойнее, чем где-либо. Она защищена лучшими воинами в мире. И Эмма вновь и вновь рассказывала Дуоде о Нормандии, о крике «О, Ру!» на дорогах, о справедливости Ролло, о том, какой он там навел порядок, как привел к процветанию некогда опустошенный край.
Дуода слушала, подперев щеку мощным кулаком.
– Надо же, а я слышала о Роллоне лишь худое. Но ведь франкам от него и в самом деле было много горя. Что ж, мужчина рождается, чтобы воевать. Вон мой Гвальтельм – священнослужитель, а какой воин! И этот Ги со шрамом – сам в сутане, но с мечом не расстается. Про преподобного Далмация я и не говорю. Он и пару проповедей не произнес, а вон с плаца не уходит, учит неумелых. С палицей обращается, что я со сковородкой.
И она поворачивалась к огню, пекла оладьи, угощала Эмму. Эмма жевала, сидя с ногами в кровати, облокотясь о высокое изголовье, и поучала Дуоду:
– А оладьи у нас пекут не на растительном масле, а на сливочном. Пальчики оближешь. – И она опять уносилась мыслями в Нормандию. – Ах, Дуода, ты не представляешь, какие там края! Какие тучные пастбища, какие полные дичи угодья. Какой сыр готовят у нас! Мягкий, пряный, душистый. А наше молоко и сливки самые жирные в мире. Виноград в Нормандии не родит, зато яблоки у нас поболее твоих кулаков, Дуода. А сидр… напиток из яблок – светлый, пенящийся, душистый. Его готовят в специальных давильнях, и колесо пресса опускает двигающийся по кругу ослик.
Дуода выглядела озадаченной. К этой пленной нормандке она испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, почти материнские, с другой – неприязнь, как к врагу. Ведь ради нее Шартр может подвергнуться осаде норманнов, а ведь почти двадцать лет этот город обходили беды. Были, конечно, войны между самими франками, но норманны… Это самый страшный бич Божий, какой небеса ниспослали христианам.
И когда эта рыжая нормандка с воодушевлением рассказывала о том, какой великолепный правитель ее Роллон, какой он непобедимый воин и сколько у него людей, Дуода начинала говорить, как хорошо укреплен Шартр, какие у него стены, сколько припасено в нем провианта, есть колодцы с питьевой водой, машины для метания камней, сколько у него защитников.
В город даже привезли мощи Святого Пиата – покровителя селян. Однако главное, что убережет город, – это чудотворное покрывало Богоматери. Оно способно совершать чудеса. Она сама молилась над ним, когда ее последний сыночек Дюранд слег и все думали, что он уже не жилец. И случилось чудо. Ребенок выжил, ему теперь четырнадцать лет, и он служит пажем при герцоге Роберте в Париже.
Эмма слушала ее, отворачивалась к открытому окну. Разогретый воздух доносил аромат цветущей липы, нагретой солнцем. Все это время стояла удушающая жара, однако за толстыми стенами каменного флигеля женщины не страдали от зноя. Но выходить Эмма решалась лишь к вечеру, когда приближалась ночная прохлада.
Обычно в это время, уже в сумерках, к Эмме наведывался Ги. Дуода с недоумением наблюдала, как эта тоскующая весь день женщина оживлялась и прихорашивалась. Эмма сама себя не понимала. Ги был ей не нужен, но она не хотела отталкивать его. Встречала с неизменной улыбкой.
– Почему ты так глядишь на меня, Ги? – игриво спрашивала она своего бывшего жениха. – Ты ведь стал аббатом, анжуец. Или суассонец? Как тебя величать, если твоя паства теперь в городе Каролинга? Что делаешь ты в Шартре?
– Я здесь из-за тебя.
Она это и сама знала. Его глаза свидетельствовали красноречивее любых слов. Эмма хихикала, отворачивалась. Наигрывала на лире. И вдруг замирала, уходила в себя. Ги не отрываясь глядел на нее.
– Эмма, ты помнишь…
Нет, она ничего не желала помнить. Резко вставала.
– Дуода, подай мне плащ. Ги, ты проводишь меня в город?
В белоснежном, украшенном жемчугом платье и синем легком плаще, который она по-романскому образцу перекидывала через руку и плечо, она горделиво шествовала впереди понурого Ги. Чеканный обруч с навесными жемчужинами обрамлял ее чело, на груди лежали две толстые косы. Ги не отступал ни на шаг. Он не понимал ее, злился, когда она дерзко глядела в лицо высокому полураздетому франку с плутовскими глазами под крутым изломом бровей.
– Меня зовут Хродерав, и красавицам хорошо в моих объятиях. Погляди, какие мускулы! Можешь попробовать.
Ги гневно клал руку на рукоять меча, но Эмма уже шла дальше, смеясь, бросала через плечо, что верит воину на слово.
– Какая грация! – восхищался молодой вавассор в рогатом, как у норманна, шлеме.
– Убери ухмылку, – толкал его в бок приятель. – Видишь, дама смущается, глазки опустила.
– Я просто боюсь споткнуться, – дерзко отвечала Эмма.
Споткнуться и впрямь было можно. И хотя повсюду горели огни, везде, прямо на мостовой, лежали чьи-то тела – воинов, крестьян, беженцев. Меж ними устроились их овцы, ослы, собаки. Город был до отказа забит людьми, которых согнали со всей округи и которые, услышав о приближении норманнов, сами спешили укрыться под защитой хорошо укрепленных городских стен. С каждым днем их становилось все больше.
– Эмма, давай вернемся, – негромко предлагал Ги. – Ты привлекаешь всеобщее внимание. Знаешь, что о тебе говорят? Ведь от всех скрывают, что ты и есть причина нашествия, и люди решили, что раз тебя привез Роберт, то ты его наложница, которую он прячет в Шартре от гнева герцогини Беатриссы.
Эмма лишь расхохоталась. Шла дальше. Она чувствовала всеобщее внимание, восхищение, и это доставляло ей удовольствие, притупляло горестное напряжение внутри. Она как всегда получала удовольствие от признания своей красоты. Не будь у нее этих прогулок среди толпы, ее веселость и приступы тревоги и тоски вылились бы в приступ жесточайшей депрессии. С каждым днем ей все труднее становилось держать себя в руках, напряжение спадало лишь при встречах с людьми.
В нижнем городе, возле старого колодца, Эмма увидела облаченного в шлем Далмация. Шлем был не ахти какой, просто круглая шапочка из толстой кожи, но с железным обручем вокруг головы. Однако и в нем Далмаций выглядел как предводитель воинства, а не как священник. Эмма знала, что он будет руководить защитой города, что он всегда очень занят. Он никогда не посещал ее в аббатстве, но при встречах неизменно был любезен. В этот раз даже прошелся с ней вдоль нижних укреплений.
– Как тихо и темно, – кивнула Эмма на расстилавшееся за городом пространство. – Ни огонька…
Далмаций облокотился о частокол.
– Так и должно быть. Мы всех известили о нашествии варваров. Так что монастыри и селения опустели. Тех, кто не спешил покинуть свой кров, мои люди просто разогнали. Кого – в леса, кого – за стену города. Так что норманнам негде будет пополнить провиант. Земля вокруг Шартра пуста. Я думал вначале и колодцы отравить, да не поможет, раз рядом река.
Так они стояли и беседовали, по сути – двое врагов, но с улыбками на устах.
– Вижу, герцог Нейстрийский нашел в вас преданного пса. – Невольная издевка скользнула в ее голосе. – Сам-то он ушел, а на вас оставил город, на который обрушится основной удар.
Далмаций продолжал невозмутимо улыбаться.
– Я не пес ему, я его друг. А что до Шартра, то я вызвался сам. Иные священники покупают свои места или получают по праву высокого родства. Я же свой епископский посох завоюю с оружием в руках.
Эмма уже не слушала его. Глядела в окружающий город сумрак. Было что-то необычное в безмолвии опустевшей местности.
– Вы разогнали всю округу, – вдруг сказала Эмма. – Это означает, что он близко?
У нее вдруг сильно забилось сердце.
Далмаций отворачивался, начинал рассказывать об оборонных сооружениях.
– Довольно, – прерывала его Эмма. – Я неразумная женщина, и вы говорите слишком мудреные для меня вещи.
Напряжение в груди становилось невыносимым. Они хотят заманить ее Ролло в ловушку, они хотят погубить его. Или покорить самого гордого из всех живущих на земле. Роберт утверждал, что ей это на руку, но она не могла не переживать за мужа и его воинов. И не могла не скорбеть, сколько же франкской крови прольется зря.
– Идем, Ги. Я устала.
Далмаций глядел ей вслед. Он не сказал ей, что несколько дней назад в Шартр прилетел почтовый голубь, под крылом которого была записка с одним единственным словом: «Свершилось». А это означало, что их план удался, и Роллон, очертя голову, кинулся вызволять жену. Конечно, Далмаций ждал еще гонцов, хотя, зная, как быстро передвигаются норманны, не надеялся, что гонцы успеют раньше. Хорошо еще, что на пути к Шартру им придется оставить свои драккары и двигаться посуху, что немного замедлит их прибытие сюда.
Он видел, как Эмма прошла мимо часового. Далмаций расставил их на протяжении всей стены и за каждым закрепил его участок. Аббат видел, как часовой, будто завороженный, глядел вслед этой молодой женщине. Потом вдруг отставил копье и направился к ней. Черт знает что! Эти люди – подлинное стадо баранов, никакой дисциплины.
– Как ты осмелился оставить пост! – взъярился Далмаций.
– Преподобный отче, мне позарез нужно вам что-то показать. Клянусь хлебом и солью, это важно.
У парня было глуповатое крестьянское лицо. И уж если селянин поклялся хлебом и солью, дело тут важное. Да и тон у него необычно взволнованный.
Далмаций поставил на его место другого воина и пошел следом. Парень повел его по лабиринту кривых улочек нижнего города. Под кровлями мазанок из необожженной глины еще пылали огни. Далмаций с холодом в душе подумал об угрозе пожара. Конечно, кругом, где только можно, стояли бочки с речной водой, ибо в любом случае, когда придут норманны, нижний город будет подвержен угрозе пожара. Наверное, это будет ужасно при таком скоплении людей. Аббат оглядывался. Люди варили в котлах похлебку, из темноты выступали силуэты волов, блеяли в загонах овцы, где-то с дуру или со страху горланил петух. Пахло сеном и навозом. Парень, пригласивший Далмация, тараторил без умолку.
– Меня зовут Гвидо, сын Кловиса Тощего. Состою я в охранниках аббатства Святого Пиата, мощи которого недавно доставлены в славный город Шартр, ну и мы с ними. Здесь столько народу – крест честной! – ну что при строительстве Вавилонской башни. Но эту рыжую не заметить невозможно. Как с иконы. Нет, благочестивых мыслей не вызывает. Скорее наоборот. Как она пройдет – так я весь в истоме. Но она-то, страшно сказать, сам герцог небось ее голубит.
А с другими все не то. Женщину, конечно, всегда найти можно, ну чтобы… Все не то, и я как больной сделался. А тут селян пригнали. А с ними девушка. Такая же красноволосая. Я с ней… ну это. Решил, буду думать, что она та. А тут она… Все ведь говорят, что вы тут главный. Я и решил прямо к вам. Вчера это началось у нее. Вялая какая-то была. А сегодня… Ну, я и осмелился.
Аббата он невыносимо раздражал. Он уже понял, что зря с ним связался, и хотел повернуть, когда болтун сказал:
– Сюда, отче.
Они находились в глухом тупичке недалеко от сточных желобов. Вонь здесь была страшная, но и людей почти не было. Солдат поднял дерюгу, завешивающую вход в небольшую темную мазанку. В помещении было темно и душно.
– Сейчас, сейчас, – чиркал кресалом Гвидо.
Далмаций уже различил чье-то тяжелое дыхание. А когда солдат наконец справился с огнем и поднял роговый фонарь, аббат различил в углу, на соломе, неподвижное тело сжавшейся в комочек женщины. Закрывавшие лицо растрепанные волосы красновато отливали медью.
– Ну и что? – еще не понимая, полюбопытствовал Далмаций.
– Сейчас увидите. Вы ведь человек ученый.
Гвидо без церемоний схватил женщину за волосы и откинул ее голову так, чтобы свет фонаря осветил ее лицо. Женщина не сопротивлялась, безучастная, бесчувственная. Горячее дыхание вырывалось из ее воспаленных, пересохших губ, приобретших лиловый оттенок. Она вся пылала, и все ее лицо – от расходящихся пробором волос до горла – было испещрено темно-красным точечками.
Далмаций почувствовал, как холодная дрожь пробежала по всему телу. Из его горла вырвался сухой протяжный хрип. Оспа!.. Черная оспа!.. Жатва смерти!
С расширенными от ужаса глазами он глядел перед собой, но ничего не видел.
– Ну что, преподобный отче? – топтался сзади солдат. – Что с ней? Я-то сразу подумал, что здесь что-то не так.
Далмаций не отвечал. Оспа! В переполненном людьми, приготовившемся к осаде городе. Вот он, бич Божий! Скоро люди начнут умирать десятками. Наиболее сильные, конечно, выкарабкаются, хоть и останутся обезображенными. И все это, когда норманны будут штурмовать город!.. Смерть, кругом будет смерть.
Пожалуй, аббат Далмаций, этот вояка в сутане, еще никогда не был столь напуган. Его страх граничил с паникой, и первой мыслью было – бежать, бежать куда глаза глядят. Но огромным усилием воли он сдержал себя. Медленно вытер выступивший на лбу пот. Только сейчас понял, что солдат Гвидо прочел на его лице испуг. Его глаза тоже расширились, фонарь дрожал в руке.
– Силы небесные, что с этой девкой?
Аббат молчал. Он уже знал, что предпримет. Сегодня же пошлет наиболее верных людей обследовать, насколько это возможно, всех пришлых. И держать все надо в строжайшей тайне. Иначе начнется паника. Дьявол! И норманны уже на подходе! Нет, ему во что бы то ни стало надо удержать город в повиновении. Пресвятая Дева Мария поможет. Главное, чтобы страх не полонил души людей. И еще надо спросить совета у Гвальтельма. Этот епископ не дурак, он может подсказать выход. Если он есть. По крайней мере, Далмацию нужно переложить часть ответственности и на приора.
– Вот что, Гвидо, – он шагнул к нему, принял из его трясущихся рук фонарь. Наклонился, отставив его в сторону, и незаметно достал оружие. – Вот что, Гвидо…
Он резко повернулся и с силой всадил клинок в грудь солдата. Глядел в выпученные в недоуменном ужасе глаза умирающего. Видел тонкую струйку крови, стекшую в его бороду.
– Прости, приятель, но ты и так уже был обречен.
Он говорил это спокойно, также спокойно закрыл умершему глаза. Даже отходную забормотал. Пусть этот грех ляжет на него, но он не позволит, чтобы слух об оспе разошелся раньше времени, посеял между защитниками панику. Так же спокойно добил и больную женщину. Хотя вряд ли спокойно. Ему казалось, что сам воздух в хижине заражен.
Вышел на улицу, вздохнул с дрожью. Впереди увидел чей-то силуэт и поспешил зайти за дом. Здесь, под навесом, стояла колода для водопоя. Аббат кинулся к ней, стал торопливо мыть руки, скреб их песком. Лихорадочно соображал. Надо прислать сюда кого-нибудь, и поскорее, чтобы тела похоронили еще до того, как это вызовет подозрение.
Надо постараться выслать из города как можно больше беженцев. Куда угодно – к норманнам, в леса. Теперь это уже не имело значения. Сколько из них еще принесли оспу? Далмаций тихо застонал от ужаса. Потом весь съежился. Одежда, ему надо поскорее идти к себе, сжечь все, что на нем было. Он опасался заразы.
Люди у костров с изумлением глядели на торопливо идущего куда-то преподобного Далмация. Он шарахался от встречных, избегал тех, кто хотел его остановить.
– После, после. Обо всем поговорим после.
В своей келье в аббатстве торопливо разделся донага, сунул все в огонь. Келья наполнилась едким дымом паленой одежды. Далмаций с сожалением поглядел, как корежится его кожаный шлем. Это, конечно, не лучшая деталь доспехов, но все же он с ним прошел через столько битв. Шлем был ему как талисман.
Дверь неожиданно распахнулась, и показался епископ Гвальтельм в сопровождении монаха.
– Что происходит? Уж не пожар ли?..
Он оторопело застыл, глядя на голого аббата, мечущегося в дыму. Едва не отпрянул, когда тот подскочил к нему, но Далмаций успел схватить его за плечо, втащить в келью. Захлопнул дверь перед лицом оторопелого сопровождающего.
– Да вы просто спятили. Господи Иисусе! – вскричал Гвальтельм, больную руку которого задел Далмаций.
– Тише, отче, не бушуйте… – Далмаций склонился к самому его лицу. – Мне кажется, что в нижнем городе есть больные оспой.
Неподвижные складки кожи над бровями епископа сошлись к переносице. Казалось, он не мог вымолвить ни слова.
Далмаций начал торопливо одеваться, путаясь в складках чистой сутаны, рассказывал, говорил о том, что намерен предпринять, чтобы избежать заразы в Шартре. В дверь постучали, но озабоченные священнослужители не обратили на это внимания. Гвальтельм уже справился с собой, заговорил спокойно:
– Я слышал, что можно предохраняться от оспы, если натереть ранку жидкостью из свежей постулы выздоравливающего больного.
– Ко всем чертям! – выругался Далмаций, возясь с ремешками сандалий. – Ко всем чертям! Мы должны сделать невозможное, должны удержать распространение болезни любой ценой. Иначе Шартр достанется норманнам.
В дверь опять постучали, громче, нетерпеливее.
Далмаций выпрямился.
– Клянусь Христом на Голгофе, ваш попик опасается, как бы голый Даламаций не изнасиловал достойного епископа, – сказал он с мрачным юмором.
Однако за дверью вместе с монахом оказался Ги. Выглядел взволнованным.
– Дозорный сообщил, что по дороге к Шартру движется небольшая группа людей. Если не разведчики Роллона – то это гонцы от Роберта.
Последнее предположение оказалось верным. С каменной башни над воротами они увидели четырех всадников. У одного из них в руках был голубой стяг Нейстрии.
– Откройте немедленно! – приказал Гвальтельм. В держащем флажок всаднике он узнал своего сына Дюранда.
Они встретили их в глубокой башенной арке, освещенной разведенными стражниками кострами из коровьих лепешек. Загрохотали цепи опускаемого моста. Всадники были все в пыли, их кони утомленно всхрапывали. Гвальтельм благословил опустившегося на колено Дюранда.
– Почему именно ты приехал? – Голос у епископа, как всегда, был суров, но спокоен. Мальчик устало встал с колен. Из-под кольчужного капюшона глянуло такое же насупленное, как у отца, лицо.
– Ваше преосвященство, герцог Роберт лично велел мне ехать к вам. Там был настоящий ад.
– Здесь будет еще хуже, – глядя перед собой, бесцветно произнес епископ. И вдруг заволновался. – Ах, уезжай скорее, сын мой, беги отсюда!
– Но куда, батюшка? Я и так еле держусь в седле. Мы скакали несколько дней, едва успевая сменить коней. Еле смогли обогнать норманнов. Они будут здесь едва ли не завтра.
И тут суровый Гвальтельм вдруг порывисто обнял сына.
– О, мальчик мой, мальчик мой! Господи, да свершится воля твоя!
Тем временем Далмаций разговаривал с устало присевшей на выступ стены Снэфрид. Она тоже была вся в пыли, хлопья лошадиной пены забрызгали ее плащ, от нее резко разило потом. И все же она держалась лучше других гонцов. Выговаривая слова с акцентом, поведала обо всем Далмацию.
– Ру Нормандский уже совершил рейд по Сене. Видимо, он сильно жаждет крови и не щадит никого. Он разорил Санс, разрушил каменный монастырь Святого Медара. Люди бежали от него к стенам Парижа, ибо, говорят, Ру просто купается в крови.
Она не смогла сдержать невольной улыбки, но тут же взяла себя в руки.
– Мы оказались осажденными в Париже, и Ру сжег всю округу. Он действовал с такой жестокостью, стены города забрасывали каменьями и плошками с огненной жидкостью. Не было ни малейшей возможности начать с ним переговоры. Это стало возможным, когда часть людей двинулась в глубь Нейстрии и дошла до Этампа. И вот тогда Ролло и согласился на переговоры.
И знаешь, Далмаций, он ведь действительно ищет ее. Об этом он и спросил этого доверчивого дурачка епископа Парижского Ансхерика. Тот спокойно передал ему заколку Эммы и, как я и велела, передал, что его Птичка из Байе вместе с Ги Анжуйским скрывается в городе Шартре. Я наблюдала их встречу со стен Парижа и видела, как Ролло одним махом отсек голову Ансхерику. Как говорите вы, христиане, – да пребудет душа его в мире.
– Тебе бы не следовало сообщать Роллану, что Эмма находится здесь с бывшим женихом, финка, – задумчиво пробормотал Далмаций.
Снэфрид хищно улыбнулась.
– Отчего же? Одной этой фразой, погубившей, правда, Ансхерика, я спасла Париж и окрестности. Ибо Ролло тут же снял с города осаду и, оставив свои драккары на Сене, пешим ходом двинулся на Шартр. Тогда мы и смогли связаться с герцогом, а он велел что есть духу нестись к вам. Сказал, что ожидает Ричарда Бургундского со дня на день, и они вместе двинутся к Шартру и захлопнут капкан.
– Капкан, – медленно повторил Далмаций. Если разразится оспа, то он не уверен, что они сами не окажутся в капкане.
– Кстати, аббат, – прервала его мысли Снэфрид. – Роберт просил передать, чтобы ты держался изо всех сил, ибо мои… то есть викинги с юга тоже пошли в поход и уже опустошают земли Лангедока. Видимо, оспа у них пошла на убыль.
Далмаций вздрогнул, как от удара, при слове «оспа».
– Что с тобой, аббат, – усмехнулась Снэфрид. – Неужели вы так опасаетесь любимцев Одина? Тогда моя последняя новость просто доконает тебя. Я ее услышала из разговоров викингов, когда мы под покровом ночи ехали почти рядом с их обозом. И эти воины говорили, что Ролло послал гонцов на Луару, и Геллон с Рагнаром Жженым в любой день могут появиться здесь.
– Их должен задержать Эбль.
– Неужто?.. – В голосе этой странной женщины сквознула ирония.
Далмаций в упор поглядел в ее разноцветные узкие глаза.
– Я вижу, что сама-то ты, Агата из Этампа, не очень веришь, что франкам под силу остановить твоих соплеменников. И все же решилась приехать. Зачем?
И как в очертаниях теней ночи улавливаются странные образы, так Далмаций усмотрел в гримасе, исказившей ее лицо, мрак лютой ненависти.
– Я не уверена, это так. Но жажду, о, как я жажду, чтобы вы победили, христиане. Увидеть, как осы заедят льва – это ли не бальзам для моей души?
Она хищно улыбнулась, и в красноватых отблесках огня аббату виделось, как плещет кровь в ее глазах. И словно зная, что он правильно истолковал ее мысли, Снэфрид кивнула.
– Да, кровь. Я хочу их крови. Его крови, позора и поражения. Я смогла разлучить их, и я верю, что боги помогут мне, и я глотну крови поверженного Ру. А после – пусть хоть Рагнарек!

7

Ролло снял шлем, откинул со лба слипшиеся пряди волос. Глядел на Шартр, глядел долго. Его вороной Глад даже успел остынуть и тянулся за порослью у копыт.
– Что, никак не наглядишься? – угрюмо спросил Лодин. – Думаешь, много славы тебе принесет этот город? Клянусь Одином, надо было закончить с Парижем, а не нестись очертя голову… – Он махнул рукой. Даже сплюнул вперед на дорогу между ушей коня.
Сидевший по другую сторону от Ролло скальд Бьерн белозубо улыбался из-под стального наличия шлема. Он-то знал, что послужило причиной резкого изменения планов конунга. Но предпочитал помалкивать.
– Клянусь священным Мельниром, нам с Ролло, когда мы бывали в Миклегарде или в королевстве бородатого Ятварда, приходилось повидать города куда мощнее, чем эта деревня за стеной.
– И часто ли вам приходилось брать их? – с холодной издевкой в голосе спросил Лодин. Ему было жарко, нашлемные бараньи рога по бокам, как и блестящие заклепки вокруг лба, потускнели от дорожной пыли.
– Ни разу, – беспечно ответил Бьерн. – Однако мы и не пытались. Мы были молоды, и у нас было мало опыта и иные цели. Но вспомни – разве мало городов пали под натиском детей фьордов? Даже такие, как крепость Эфорк, каролингский Кельн и неприступная Севилия мусульман. А мы разве ничтожнее своих отцов, что пасуем перед Шартром только потому, что укрывшиеся в нем франки схоронились за построенной еще при другом царствовании стеной? Или ты, Лодин, не желаешь, чтобы твоя валькирия с гордостью следила за тобой и ждала часа встречи?
Лодин, мрачно прищурясь, поглядел на белесое от жары небо. Что-то щитоносные девы Одина, о которых с детства он был столь наслышан, не сильно волновали его воображение. Он их никогда не видел, а порой даже сомневался в существовании.
А вот город, судя по всему, хорошо приготовившийся к осаде, существовал вполне реально, и Волчий Оскал воочию видел его каменные тяжелые башни, зубчатые парапеты стен, на которых стояли ряды укрывшихся за щитами воинов, видел все эти двойные частоколы, крутые валы, видел преграду в реке Эре и ее притоках, обвивших город. И он представлял, сколько усилий понадобится, сколько крови прольется, сколько времени будет упущено в стремлении захватить сию твердыню.
И, задумчиво подергав себя за ус, Лодин сказал:
– Не назовешь разумным того, кто пытается влезть на дерево Игдрассиль.
Бьерн лишь смеялся.
– Разве этот город за стеной напоминает тебе мировой ясень? Ха, Лодин, ты уже, как франк, стал опасаться препятствий, а робким нет места в жизни, и они сами уступают там, где слава ждет удачливых. Ибо удача приходит лишь к тем, кто не страшится испытаний.
Ролло краем уха слышал, о чем говорят его ярлы. Он знал, что мнение Лодина разделяют и другие викинги. Многие из них набили руку на скорых набегах и недоумевали, зачем конунг привел их к столь укрепленному городу. Ролло сам понимал, что здесь хорошо подготовились к его приходу. Он заметил это еще вчера, когда увидел, что местность пуста, люди разбежались, монастыри опустели, да к тому же сожжено все, что могло служить для пополнения провианта войска норманнов.
Пока его это не очень волновало. В хвосте его войска плелись повозки, в которых пока хватало провизии, захваченной по пути. Хотя людей у него тысячи, но со временем придется пополнять провиант где угодно. Проклятье! Что значит, где угодно? В этом городе им хватит славы, богатства и жратвы. И пусть Лодин ворчит, а люди недовольны, что им не дали пограбить Париж. У Ролло не было иного выхода. Ибо с той минуты, как ему сообщили, что Эмма и Ги Анжуйский в Шартре, он не мог больше ни о чем другом думать.
Сейчас Ролло вдруг вспомнил, как этим утром они наткнулись на довольно большую группу севров, пытавшихся со своим скарбом укрыться в лесу. Завидев норманнов, люди, побросав все имущество, кинулись кто куда. Тщетно. От нормандской стрелы не убежишь.
Ролло велел привести к нему тех, кто успел уцелеть. То, что он узнал, его озадачило. Пленные сквозь плач говорили, что неделю назад их согнали с мест люди аббата Далмация, велели всем с пожитками идти в Шартр, якобы чтобы спастись там от нашествия. А этой ночью вдруг выгнали за стены, велев убираться куда глаза глядят.
Воистину странно ведут себя франки! Хотя, возможно, Далмаций просто не рассчитал, сколько ртов он сможет прокормить во время осады. А об осаде он знал наверняка. Ролло чувствовал, как его тонко заманивали в капкан. Даже то, что оборону городу поручили аббату Далмацию, одному из лучших франкских стратегов, говорило о том, что его тут давно ждали. А приманкой сделали именно Эмму. Как ни странно, эта мысль успокаивала Ролло. Ибо теперь побег Эммы больше походил на похищение, чтобы заманить его в мовушку.
Что же задумали эти франки? Ролло оглядывался на дорогу. Из леса появлялись все новые и новые отряды викингов – конных, пеших, в телегах и возках. А ведь это был только его авангард. Скоро их будет столько, что они смогут окружить город плотным кольцом, осадить, пойти на штурм, сжать в стальном кулаке, раздавив, как гнилое яблоко.
И все же он волновался. Почему именно Шартр? Конечно, когда глядишь на эти стены, рвы, частоколы, разрушенные мосты через реку – город кажется неприступным. А вся округа опустошена. У него теперь нет иного выхода, чем взять город, чтобы пополнить провиант. И, конечно, вернуть Эмму.
На миг Ролло задержал дыхание, вглядываясь в столпившихся на стенах людей. Показалось ему или нет, что кто-то машет рукой? На миг он забыл обо всем на свете, замер. Не разглядеть. Люди на стенах стоят стеной. Блестит на солнце чешуя кольчуг, острия высоких копий. Ролло тряхнул головой, вновь оглядел укрепления. Вся местность вокруг расчищена, укрыться негде. Река и ее притоки окружают город с трех сторон. Местность пологая, но на основных подходах к воротам навалены баррикады из бревен.
– Бьерн, – наконец заговорил Ролло, – тебе не известно из саг и сказаний, был ли кем-либо уже побежден это город?
Бьерн сидел в седле, как в кресле, откинувшись на луку, сложив на груди обнаженные руки в обитых бляхами кожаных широких наручнях, беспечно жевал травинку.
– Конечно. Ничто не может устоять перед любимцами Одина и Тора. И несколько лет назад славный Гастинг, бравший даже Рим, сделался графом Шартрским, подчинив себе эти земли и город.
Правда, взял он Шартр хитростью, равной коварству Локи. Когда его потрясатели стали окружили Шартр, он притворился умирающим и послал своих людей к длиннополым попам якобы с просьбой, чтобы его схоронили и причастили, как христианина. И эти глупцы поверили.
Они дозволили викингам с телом своего Бога звенящей стали пройти внутрь укреплений и даже, безоружные, собрались вокруг, чтобы его отпеть. И тут Гастинг откинул крышку гроба и с боевым кличем – живой и невредимый – вырвался наружу. Это послужило сигналом, и его воины тут же безжалостно стали разить христиан налево и направо.
После этого Гастинг дожил до самой старости в Шартре и, говорят, даже принял христианство. Ибо – идет молва – под собором Шартра хранится одна из величайших реликвий поклонников Иисуса, и всякий, кто увидит ее, ни о чем другом думать не может, как о поклонении их Богу и Мадонне с младенцем.
Бьерн рассказывал цветисто, как всегда красуясь. И Ролло слушал его, хотя и понимал, что дважды таким образом взять Шартр не удастся. Он окинул взором укрепления.
– Лодин, прибыл ли уже Халид?
Халидом звали пленного арабского инженера, услуги которого Ролло высоко ценил и надеялся использовать его знания в этой войне.
Однако Лодин был о поклоннике Аллаха иного мнения.
– Как же, прибыл, – съязвил, машинально вращая в воздухе утыканную шипами палицу. – Этот брюхатый мудрец нежен, как женщина, кормящая грудью. Везут его в носилках за занавесками, пить он требует непрестанно, капризничает, а то вдруг плюхается на колени, воет, подняв зад и уткнувшись лицом в пыль.
Но Ролло знал, что мусульманин Халид ему сейчас необходим. Поэтому он велел разбивать лагерь, а едва инженер явился, Ролло, не дав ему передохнуть, стал объезжать с ним укрепления города. Толстяк Халид внимательно оглядывал сооружения города, что-то бормотал на своем гортанном наречии. Наконец, когда Ролло на него прикрикнул, стал объяснять, что нижний город следует взять штурмом или сжечь, так как он почти весь из дерева и по нынешней засухе быстро сгорит. А вот каменная стена…
– Я скажу тебе, ясноглазый правитель, лишь когда сам потрогаю ее кладку. Где установить тараны, где бить брешь, а где и понадобятся осадные башни. Клянусь пророком, славные укрепления! Эти ромеи умели строить на века. Однако, да поможет нам Аллах, думаю, нам под силу взять и этот город неверных.
Его слова ободрили Ролло. И он не стал долго тянуть со штурмом нижнего города. И если первые два дня викинги были заняты тем, что разбивали лагерь, сооружали плоты, сколачивали лестницы для штурма, то на третий день Ролло готовил решительное нападение.
Шартр, как темная кость среди муравейника, возвышался над всей округой. В положенные часы в нем гудели колокола, в остальное время он затихал. Но службы в нем шли непрестанно. Люди исповедовались, причащались. Само появление норманнов вернуло им религиозный пыл.
Норманны – бич Божий, и только христианская вера и милость небес смогут охранить их. Ибо эти пришельцы-язычники посягнули на город Богоматери, хранилище ее чудотворного покрывала. И епископ Гвальтельм вещал с амвона, что каждый, убивший пришельца, будет отмечен особым вниманием Пречистой и завоюет себе Царство Небесное. Он говорил горячо. Его словно вырубленное из дерева лицо пылало благородным гневом.
– Наша миссия священна и почетна. Мы – защитники Христовы. Нам нечего бояться, ибо еще Блаженный Августин отмечал, что задача войны – удержание мира и безопасности. Ибо только христианин может вести праведную, справедливую войну. Аминь!
Он достойно сходил с кафедры, исполненный величия своего долга. Поднять веру защитников, укрепить их дух – вот задача духовного пастыря.
В толпе он разыскал Далмация.
– Ну что?
Аббат сразу понял, о чем спрашивает его преосвященство.
– Еще один болен, – сказал тихо, бесцветно.
– Уничтожить! – сквозь сцепленные зубы требовал Гвальтельм и набожно крестился. Он не мог позволить себе быть милосердным. Лучше уж убийство, нежели всеобщая паника смерти.
Шел на стену, глядел на копающихся внизу викингов.
– Ваше преосвященство, вы рискуете, – говорил синеглазый красавец – франк Хродерав, подавая епископу щит. – Прикройтесь. Ненароком шальная стрела.
Сам он долго не задерживался с Гвальтельмом. В отличие от епископа, он за целый день нагляделся на норманнов внизу, даже стал привыкать к их виду. «Это хорошо», – думал Гвальтельм, заметив, что Хродерава больше волнует горожанка, что поднималась на его участок с горшочками в руках. Хродерав был смазлив, и женщины его всегда баловали. Один раз Гвальтельм слышал, что Хродерав хвалился епископским вавассорам, что сама рыжая пассия герцога призывно улыбается ему.
Правда, последнее время он о своих сердечных победах помалкивал. Гвальтельм помнил, с каким недоумением глядел Хродерав на Эмму, когда та вдруг вздумала махать рукой подъехавшему Ролло. Слава Богу, Ги ее сразу увел, но слух о том, что рыжая симпатизирует норманнам, распространился моментально. Теперь девушку держали взаперти в башне. И для ее же безопасности, и для того, чтобы придержать до времени столь ценный трофей. Ибо Гвальтельм не мог знать, как все обернется. Вестей от Робертина все не было. Это тревожило епископа.
Нормандцы же вели себя вызывающе. Они пробовали выманить франков за стену: свистели, насмешничали, выталкивали вперед пленных франков и пытали их прямо на глазах у горожан. Епископ вздрогнул, услышав чей-то, полный муки, вой. Отвернулся. Стал глядеть туда, где викинги валили лес. Рядом вдруг просвистела стрела, и один из вавассоров, изогнувшись дугой, стеная, свалился за стену. Гвальтельму стало страшно. Прикрываясь щитом, он поспешил сойти с укреплений.
Вечером второго дня Ролло, сидя возле разбитой палатки, созвал своих командиров. Он нарисовал на песке план военных действий. Ждать он больше не намерен. Он не хотел сразу жечь город. Во-первых, не знал, где скрывают Эмму, а во-вторых, опасался, что в огне сгорят те припасы, которые он рассчитывал захватить для своего войска. Поэтому он вновь и вновь объяснял, где и как вести штурм, требовал, чтобы это усвоил каждый из его командиров, ибо понимал, если план полностью и не удастся выдержать, но его люди должны знать, что им делать в горячий момент и как действовать.
Штурм он назначил на раннее утро, когда еще не распалилась жара. Тягучие протяжные звуки рогов зазвучали в округе, и викинги двинулись к крепости. На стенах сразу началось движение, замелькали силуэты людей. Над городом поднялся черный дым от поставленных на огонь котлов со смолой. Гулко загудел набат на колокольнях собора.
Налаживая руки, готовя снаряды для пращей, защитники города со стен видели, как в предутреннем сумраке воины Ролло со всех сторон обступили город. Норманны двигались быстро. Река недолго служила им преградой. Сколоченные за ночь плоты стремительно отчаливали от берега. Викинги укрывались за щитами, были почти недосягаемы для стрел. Кроме тех, кто работал шестами, направляя плоты. Франкские лучники снимали их одного за другим, но их места тут же занимали новые. В то же время лучники норманнов стреляли из зарослей камышей вдоль реки, и то один, то другой защитник со стоном оседал на зубья тына, а то и с криком валился на частокол.
Это было только начало. Потом наступило настоящее светопреставление. Викинги, казалось, были всюду. Они лезли одновременно со всех сторон. Под прикрытием лучников норманны добирались до деревянных укреплений, забрасывали кошки, крюки, лезли на стену. Приваливали лестницы, карабкались по ним. Лестницы скидывали, сверху летели камни, стрелы, воины поражали взобравшихся мечами.
Под стеной все увеличивалась груда трупов, но на месте павших возникали все новые и новые. Защитники оборонялись яростно. Лили сверху кипяток и смолу. Крики ярости, стоны боли, предсмертные вопли и вопли ужаса царили над округой. А в вышине звучал набат, били колокола.
К обеду атака была отбита. Земля вокруг города была усеяна трупами. Ролло лично обошел место штурма. Норманнов погибло больше, чем он предполагал. Он не ожидал столь яростного отпора, хмурился. За ним, как щенок, бежал Риульф, стараясь прикрывать господина круглым щитом.
Ролло он лишь раздражал.
– Уйди, мальчик. Неровен час, шальная стрела…
– Но ведь и вы, господин, – хорошая мишень. Нет, я не оставлю вас. Не хочу, чтобы потом говорили, что столь великий воин погиб из-за недостойной женщины.
Ролло резко остановился. Паж Эммы правильно рассудил, что привело Ролло к Шартру. Но он помалкивал, и Ролло был благодарен ему за это. Хотя и не очень понимал, отчего паж так возненавидел ту, которую ранее боготворил.
В воздухе просвистела стрела. Ролло кинулся к мальчику, повалил на землю. Смотрел вблизи на его побледневшее в испуге лицо.
– Она ведь была тебе доброй госпожей, Риульф. И она не виновата, что ее похитили. Ты не должен ненавидеть ее, подобно волчонку, всегда готовому забыть свою хозяйку.
Риульф вдруг расплакался. Хотел было что-то сказать, но передумал. Побрел за Ролло, глотая слезы и взвалив на спину тяжелый щит, перешагивая через трупы.
И в самом Шартре убитых было предостаточно. Однако осажденные ликовали. Теперь уже из города доносился свист, насмешки, пение, выкрики франков, воодушевленных победой. А внизу, среди строений, складывали раненых, сносили в сторону убитых, которых тут же, наскоро отпев, собирались придать земле.
Далмаций лично обошел место боя. Несмотря на воодушевление горожан, он был мрачен. Понимал, что это только начало. Неожиданно замер, глядя на одного из раненых. Из его предплечья торчала стрела, не такая и серьезная рана, чтобы так отчаянно стонать.
Воин почувствовал, что Далмаций глядит на него. Приподнялся.
– Вот здесь болит, – указывал на спину здоровой рукой. – В самом крестце.
Дышал тяжело, лицо блестело испариной. Потом его свело, стал рвать желчью.
Аббат резко отступил, перекрестился. Подозвал одного из своих ближних людей с рябым от былой оспы лицом, которому уже не страшна зараза.
– Гезелон, добей раненого, и никому ни слова.
Оспа. Она все же осталась в городе. Скольких еще скосит она?
В тот вечер Далмаций еще долго молился с редким для него религиозным пылом.
– Господи, все мы в руце твоей. Будь же милосерден, ибо мы дети Твои, и Тебя чтим, стоя против язычников.
Ему доложили, что в нижнем городе обнаружено еще несколько больных. Далмаций отыскал епископа.
– Как ты говорил, Гвальтельм, можно обезопаситься от оспы? Ибо я готов на что угодно, только бы устоять против норманнов.
Этим вечером и Эмма долго молилась, запертая у себя во флигеле. Она не могла молить Пречистую за язычников, но она просила, чтобы смерть миновала тех, кто ей дорог, и чтобы вражда окончилась и она могла вернуться домой, к мужу и сыну. Молилась упоенно. Хмурая Дуода сидела у окошка с прялкой, то крутила веретено, свисающее на нити, то сучила новую нить, вытянутую из кудели. Поневоле женщина была заперта с пленницей, никуда не могла выйти.
– Нельзя, – только буркнула она, когда Эмма попросилась пойти в собор. Хотя Дуоде и самой не терпелось выйти в город. Она волновалась за сына, с которым толком и свидеться не могла, и за Гвальтельма. Однако выйти не смела, опасаясь гнева своего епископа. Огромная Дуода трепетала перед своим сановным сожителем.
Неожиданно она оживилась. Увидела в окошко, как за подстриженным рядом кустом показался ее сын вместе с аббатом Ги.
– Матушка, – кинулся он к Дуоде, едва она отперла им дверь. С матерью Дюран держался куда раскованнее. – О, Боже, матушка, какой это был бой! Мы победили, матушка.
У Ги был не столь сияющий вид. Он помог подняться с колен побледневшей Эмме. Даже вывел ее в сад, позволив матери побыть с сыном.
Они молча шли по усыпанной гравием дорожке.
– В городе много раненых, – наконец сказал Ги.
– Может, мне следует быть там… Чтобы помогать.
Ги резко остановился.
– Не стоит. С ранеными достаточно добрых христиан, которые помогают им вполне искренне… Не желая победы врагу!
Он сказал это с недовольной злобой. Все еще не мог забыть, как кинулась к зубцам парапета стены Эмма, когда узрела Ролло, как махала ему руками. Тогда он утащил ее едва не силой. И он все еще гневался на нее, не верил в сочувствие своим соплеменникам.
Эмма замерла, глядела с укором на Ги. Видела, как из-под облегающей голову шапочки на лоб падает почти мальчишеская прядь. А лицо со шрамом словно кривилось в горькой усмешке. Лицо воина, жесткое, решительное. Поверх сутаны – кольчуга, у пояса – меч. А рукава сутаны все еще забрызганы кровью. И весь он пропах кровью, потом и дымом. Это был уже совсем иной Ги. Не тот мальчик, с которым она заигрывала в майскую ночь близ Гилария.
Они дошли до большого каменного креста в конце аллеи.
– Ты многих убил? – тихо спросила Эмма.
Но Ги ее словно не слышал. Глядел на крест.
– Помнишь, Эмма, такой же крест был во дворе аббатства Святого Гилария-в-лесу. И к нему Ролло велел прибить твоего благодетеля отца Ирминона. А мы – двое детей – глядели в окно, как эти звери истязают его. Тогда в твоем сердце не было жалости к ним. Ты хотела лишь одного – убивать, убивать, убивать. И мы с Эвраром не могли остановить тебя. Ты была прекрасна в своей мести, и я восторгался тобой. Именно ты научила меня ненавидеть, торжествовать над поверженным врагом.
И каждый раз, убивая, я вспоминал тебя, вспоминал твое разрушенное счастье. Я остался верен тому, к чему ты призвала меня там, у стен разрушенного лесного аббатства. Ты же… Ты забыла свою ненависть, позволила плотской любви возобладать над святой яростью. И вышло, что мы, моя Птичка, оказались по разные стороны поля боя.
Он поглядел на нее. Она была бледна, и от этого ее огромные темные глаза казались еще больше. И взволнованное, печальное выражение в них еще сильнее красило Эмму. Что-то дрогнуло в душе Ги. Он шагнул к ней, ласково погладил по щеке.
– Как ты изменилась, Птичка! Что сделал с тобой это варвар, этот колдун Ролло, какими чарами тебя оплел? Клянусь ранами Спасителя, его надо убить, как волка. Проткнуть колом, как оборотня, чтобы вытекла его черная кровь и…
– Не говори так. Он отец моего сына.
Но Ги словно не слышал.
– И тогда эти чары рассеются. Ты очистишься от всей скверны, станешь такой, как прежде – веселой, беспечной Птичкой… Моей Хлоей, какой нашел ее Дафнис.
Он взволнованно дышал, глядел на ее губы, этот манящий сладкий плод, который он целовал когда-то.
– Помнишь, как мы клялись над древним алтарем, Птичка. Как целовались… Боже мой, я ведь и не знал тогда, что такое поцелуй. Но научился вмиг, едва коснулся этой сладкой ягоды, твоего рта…
Как завороженный, он вновь склонился к ней, но Эмма резко его оттолкнула.
– Тебе бы пора повзрослеть, Ги. И понять, что мы не Дафнис и Хлоя. Ты – священник, а я – законная жена правителя Нормандии, хоть и викинга. И то, что он здесь, лишнее доказательство, что я много значу для него. И не жди, что я его предам!
Она быстро повернулась и пошла прочь. Но успела услышать гневный голос Ги.
– Клянусь Богом, что сделаю все, чтобы твой Ролло пал от моей руки.
И он, и Эбль – все желали доказать ей, что они сильнее Ролло. Она не верила. И ужасно боялась за своего Ру. Но ничего не могла поделать. Даже сбежать. Кругом были стены, кругом были франки. И Дуода уже спешила к ней.
– Помилуй нас Боже, девушка. Но в нижнем городе оспа. – И добавила с вызовом: – Мой сын будет жить с нами. Я не отпущу больше Дюранда в нижний город. Это приказ Гвальтельма.

* * *

Несколько дней защитники Шартра имели передышку. Наблюдали, как викинги валили лес, что-то строили. Их походные кузницы работали непрестанно.
А в самом Шартре началось смятение. Все уже поняли, что в нижнем городе началась оспа и распространяется с ужасающей быстротой. Люди уже знали, в чем дело, но изолировать больных не было никакой возможности. Они оказались зажатыми между болезнью и норманнами. Больных хоронили вместе с умершими от оспы.
И люди совсем упали духом. И тогда, чтобы поднять боевой дух, Далмаций решился на отчаянный шаг – на вылазку. Это произошло глубокой ночью, когда викинги, после дневной подготовки отдыхали: кое-кто еще сидел у костров, с воодушевлением рассказывая о былых победах, но поголовное большинство уже отправилось на покой, чтобы набраться сил.
Вдруг открылись ворота и по только что восстановленному норманнами мосту через Эру вынеслась конница франков. Викинги и опомниться не успели, когда возглавляемые Далмацием конники на всем скаку ворвались в их расположение. Еще сонные, они вскакивали, но тут же им на головы обрушивались копыта коней, мечи рубили полусонных людей, обрушивали удары шишковатых палиц. Загорелось несколько палаток, и при их зареве стали видны силуэты носившихся верхом всадников. Слышалось ржание коней, крики ужаса, жуткий треск дробимых костей, стоны.
Ролло едва успел выскочить из палатки, когда увидел несущегося на него с поднятой секирой-франческой воина, еле отскочил, на ходу выхватил меч. Всадник не успел развернуть коня, как Ролло что есть силы перерезал животному сухожилья под коленями, и конь так и кувыркнулся через голову, едва не придавив всадника. Ролло хотел добить поднимающегося человека, как откуда-то возник Риульф, ударил палицей пытавшегося встать по каске. Раз, потом еще. Тот рухнул.
Потом викинги все-таки потеснили франков, и оставшиеся из нападавших поспешили укрыться в Шартре.
Ролло объехал место вылазки. Был поражен понесенным уроном. Со всех сторон доносились стоны раненых. Позорная битва, где детей Одина перебили, как курчат, лишив многих шанса умереть с оружием в руках и надеждой на Валгаллу. У Ролло так и вспухли жевалки. Сколько людей убито! А часовые? Спали они, что ли? Рассчитывали на трусость франков? Ролло приказал всех их казнить. Что ж, будет уроком для остальных.
В самом же Шартре царило ликование. Горожане поздравляли своих воинов с победой. Не сразу заметили, что среди них нет Далмация. А Далмация, связанного, представили пред очи Ролло. Над правой бровью у него всплыла огромная багровая шишка.
– Твоя работа? – блекло улыбнулся Ролло Риульфу. – Ты один выказал себя героем.
Далмаций глядел затравленно. Старался держаться прямо. Но когда прядь волос упала на натянутую над бровью кожу шишки, едва не взвыл от боли. К тому же его вдруг стало нещадно тошнить, и он вырвал едва ли не под ноги подошедшему Ролло.
– Прикажешь его добить? – подергивая себя за ус, спросил Лодин.
– Не надо. Он может понадобиться нам живым.
Ролло поглядел на Риульфа. Мальчик был бледен. Ночью он был как безумный, а сейчас, когда поглядел на шишку Далмация и увидел размозженное его же рукой лицо франка, ему стало плохо. Безумно захотелось уехать отсюда, вернуться в Руан, играть на лире в каком-нибудь уютном покое, слушать лепет Гийома. Но отец Гийома стоял перед ним, хвалил и клялся всеми богами, что следующий удар останется за ними.
Словно в подтверждение его слов, с рассветом на Эре показалось три больших драккара. Норманны с Луары. Один из драккаров принадлежал Геллону, два других – Ренье Жженому, то есть Рагнару. Ролло радостно приветствовал их, даже стерпел их насмешки, когда они узнали об удачной вылазке франков.
Были времена, когда эти двое восставали против него. Но сейчас они пришли помочь ему, а это главное. Прибытие подкрепления взбодрило норманнов, а вновь прибывшие, увидев, сколько людей Ролло пало, скорее насмешничали, чем сочувствовали. Как, нормандцы не взяли с первого штурма бревенчатую стену города? Тогда им надо поучиться у викингов с Луары. Нант, Тур, Бове – вот какие цитадели сдавались им!
Людей Ролло эти речи привели в ярость, но и зажгли воинственным пылом. Ролло не стал их удерживать, затрубил в рог. «Эмма… Эмма… Эмма…» – это имя он повторял перед боем, как молитву.
Его воины громыхали мечами по щитам, выступая в бой, потом как-то страшно завыли, заголосили, заорали, выходя из себя, ведь после таких минут наступает момент, когда смерть уже не страшит, когда есть только жажда подвига, час удачи и славы.
Защитникам Шартра в этой атаке пришлось туго. На них наседали со всех сторон. За стену полетели горшки с зажигательной смесью, в нижнем городе вспыхнули пожары, началась паника.
– Эмма… – взволновано шептал Ролло. Ее не могло быть в нижнем городе, но в этот миг он это не очень понимал. Видел, как его люди с диким воем прыгали через огонь в зияющие проломы, и, уже не рассуждая, кинулся следом.
В нижнем городе творился кромешный ад. Горели дома, металась охваченная паникой скотина, кричали люди. И все больше и больше норманнов оказывались в толпе, вступали в бой с последними защитниками, а вернее, теми из франков, кто не успел бежать. Ибо большинство из них, да и из горожан, устремились к каменной стене, стремясь укрыться за ней.
Тщетно. Епископ Гвальтельм приказал закрыть ворота. Стоя на высоком каменном парапете, он сурово глядел из-за зубьев на стучавших в ворота беженцев.
– Христиане! – вопили они. – Христиане, помилосердствуйте! Впустите нас.
На стену вбежал Ги Анжуйский.
– Что вы делаете! Вы не смеете оставлять этих несчастных на растерзание язычникам. Немедленно впустите их!
– Нет, – только и сказал Гвальтельм.
Ги почувствовал, как его пронзила дрожь ненависти к этому жестокосердному священнику.
– Опомнитесь! – прошептал он. – Подумайте, кто вы. Ничто не должно страшить нас, Божьих слуг. Отмените приказ!
Грубое лицо епископа словно окаменело. Кожа цвета дубовой коры казалась особенно темной на фоне белой тонкой оторочки нелепо изящной в этом побоище шапочки.
– Не смею. Или ты хочешь, чтобы они внесли в верхний Шартр оспу, а на их плечах в город еще ворвались и норманны.
Ги остолбенел. Потом устало припал к каменному зубцу. С ужасом осознал, что епископ прав. И эта правда была, как рана в груди. Ибо там внизу… Ги, парализованный ужасом, не мог оторвать взгляда.
Внизу, в завитках темного дыма, носились люди, животные, опрокидывались повозки. Люди пытались карабкаться на стену, стучали в ворота. Они молили, рыдали, проклинали. В давке люди месили друг друга. Кто разбегался, пытаясь укрыться, кто падал на колени, взывая к небесам. И все слышнее раздавался воинственный клич норманнов.
Они появлялись из дыма, как демоны – рослые, страшные, с занесенным над головой окровавленным оружием. Воины-франки сражались с ними отчаянно, но тщетно. Металась перепуганные овцы, с ржанием взмывали испуганные мулы и лошади, топтались по телам детей и женщин.
Озверевшие норманны хватали женщин, распаленные похотью от собственной вседозволенности и запаха крови, насиловали их прямо на земле. Тащили упиравшихся коров, визжавших свиней. А главное – убивали, убивали, убивали, косили страшным оружием, рубили наотмашь. То и дело то тот, то другой франк – мужчина ли, старик или женщина – беспомощно всплескивали руками и, запрокинув голову, с помутневшим взглядом падали на трупы, устилавшие землю.
Это была уже не земля, а страшное крошево из дымящихся балок, покореженных тел, брошенного оружия. Шум, лязг оружия, стон стояли в воздухе, заглушаемые криками победного торжества норманнов.
На глазах у Ги к створкам ворот пригвоздило воина франка. Его кольчужная куртка лопнула под натиском острия нормандской стали. Шлем упал, и сверху Ги различил, как из открытого рта пригвожденного хлынула кровь. Он узнал красавчика Хродерава, который так раздражал Ги приставаниями к Эмме.
– Прими, Господи, душу его… – слабо перекрестился Ги и вдруг рванулся, выхватил у одного из ратников лук. Целился сквозь завитки дыма в первого попавшегося норманна. Что-то в нем показалось знакомым Ги, и он от души пожелал, чтобы это оказался сам Ролло.
Стрела свистнула в воздухе, ударилась о кромку над головой язычника. Он на миг поднял голову. Лицо его наполовину было багровым от ожога, но Ги узнал его. «Немой лоточник» Рагнар, у которого он покупал головную повязку для Эммы, жестокий ярл, схвативший их во время прошлой попытки похитить Птичку из Руана.
Ги почувствовал досаду от своей промашки. Хотел вновь прицелиться, но в это время камень, пущенный кем-то из пращи, пришелся ему по голове с такой силой, что, не будь на Ги шлема, его темя треснуло бы, как орех. У Ги и так все поплыло кругом. Он пошатнулся, и Гвальтельм поддержал его.
– Будь поосторожнее, мальчик. Ты воин, и сейчас, когда с нами нет Далмация, вся надежда лишь на тебя.
Ги устало выпрямился. Сознание долга придало сил. Но что он мог поделать? Медленно, спотыкаясь и пошатываясь, он пошел отдавать приказы.

* * *

Бьерн не хотел приходить в себя, и каким-то подсознательным усилием воли заставлял мозг оставаться в забытьи. Там, в реальности, – плен, боль, унижение. А в бреду – заснеженные ели и они с Ролло, еще подростки, идут на лыжах в лес проверять капканы.
Голоса, где-то над головой гудели голоса, он не хотел их слышать. Он видел, как сквозь туман, что вода в бадье совсем замерзла и надо пробить лед, чтобы умыться. А потом вытереться душистым сеном из стоящей рядом скирды.
На крыльцо выходит мать. Ее платок завязан сзади, как у замужней женщины. Но замужем она никогда не была. Бьерн не знал, кто его отец, мать просто сказала однажды, что он не вернулся из похода – и все. Но Бьерн мало думал о неизвестном отце. Его интересовало другое: сказания скальдов, бег драккаров, опьянение битвой.
Вот он на своем корабле несется по морю, вот правит рулем, и к нему подходит удивительно красивая девушка. Ее красные волосы словно звенят на ветру, но, прикоснись он к ним, они окажутся удивительно мягкими. Всегда приятно, когда рядом такая красавица. Сколько их было в его жизни – красивых женщин. Но на Эмму он не имеет права.
– Огненноглазая…
– Я здесь.
Прохладная рука касается лба. Это Ингрид – его маленькая жена. Как она сердилась, когда он брал на ложе ее сестру. У Лив такое мягкое, податливое тело. Он еще помнит запах ее волос. Но он не хочет огорчать Ингрид. Какого малыша она ему родила! После его смерти останется кому продолжать род Серебряного Плаща. Почему он думает о смерти? Боль… Это все та боль, что терзает его, свивает в жгут тело.
Он тихо застонал. Голоса. Теперь он явственно различал голос Огненноглазой.
– Вы должны позволить мне ухаживать за ним. Этот человек для Ролло как брат, и если вы вот так оставите его, он умрет. А он нужен вам живым.
Бьерн тяжело приоткрыл глаза. При свете масляного светильника увидел тяжелую кладку стены, изогнутый свод вверху. Кто-то склонился.
– Он приходит в себя.
Бьерн видел смуглое лицо со шрамом. Шрам оттягивал рот в сторону, словно в усмешке. Скальд узнал его. Они сошлись на бревенчатой площадке башни Шартра, и скальд почти победил этого христианина, если бы не Лебяжьебелая. И теперь, как и тогда на платформе, его враг усмехался искривленным ртом.
Бьерн машинально стал искать рукоять меча на бедре, но едва не застонал от тупой рвущей боли.
– Как, ты сказала, его зовут? Он приближенный Ролло?
Другой голос отвечал. Запальчиво что-то требовал. Но теперь Бьерн окончательно пришел в себя. Он узнал ее.
– Огненноглазая… Ты прекрасна, как всегда. Фрея понизей.
Он видел теперь ясно. Эмма. Человек со шрамом отошел. С ним был еще один. В облачении священника. Они вышли. Эмма же склонилась над ним.
– Ты слышишь меня, Серебряный Плащ? Они мне позволили ухаживать за тобой. Ты ранен в бедро. Но мышцы свело судорогой, как жгутом, и это сдерживает кровотечение. Однако нога распухла и посинела. Я сделаю тебе надрез, иначе ногу потом придется отнять.
– Сделай. Иначе, как я потом буду плясать.
Она чуть улыбнулась. Ямочки на щеках делали улыбку веселой, но в карих глазах застыла горькая печаль.
Бьерн разглядывал ее. Он знал, что ее похитили, но выглядит она прекрасно. Медно-рыжие волосы с аккуратно разделенным пробором, заплетены в две толстые косы, которые обвивали голову, точно венчали короной. Узкое платье зеленой шерсти подчеркивало изящество стана и приятную округлость груди. Из украшений – круглый медальон на цепочке и пояс из позолоченных квадратиков.
– Ролло опасался, что с тобой могут дурно обращаться. Он ведь и пришел в Шартр из-за тебя. А ты тут словно принцесса.
Эмма подняла глаза. Ее руки, раскладывавшие полотно для перевязки, замерли.
– А я и есть принцесса. Они не могут держать меня как пленницу.
Бьерну стало грустно. Неужели Рольв так рвался к ней? Неужели эти смерти… У него не было сил додумать…
– Ты рада, что оставила своих?
Она отрицательно покачала головой.
– Нет, Бьерн. Я очень скучаю по Ролло… По сыну.
– А твой жених? Ролло сообщил, что ты можешь быть с ним.
– Ну, тогда со мной и впрямь не поступят плохо. Однако зря ты думаешь, что кто-то значит для меня больше, чем Ру Нормандский.
Она протерла нож. Оглядела рану скальда. Нога его выше колена распухла и потемнела до синевы.
– Что со мной сделают? – спросил Бьерн, когда она едва коснулась кожи. Поморщился. Боль стрельнула, как удар в сердце. До мозга. Он скривился, сцепив зубы. Эмма не ответила на его вопрос. Сказала, что ему придется потерпеть. Чтобы отвлечь его, стала рассказывать, как ее похитили. Но едва она сделала первый надрез, как Бьерн потерял от боли сознание.
Эмме не нравилось состояние Бьерна. Кровь выступала вместе с гноем, ей долго пришлось возиться, удаляя этот гной. Когда все было закончено, Бьерн так и не пришел в себя. Она вышла из комнаты, усталая, встревоженная. В конце прохода при свете плошки увидела силуэты Ги и епископа. Они не заметили ее в полумраке.
– Сегодня они восстановили вокруг стен камнеметные машины, – говорил Ги. – Я не ожидал подобного от этих варваров. К тому же, похоже, они делают осадные башни. Сколько мы еще выдержим? Где герцог, обещавший помощь?
Епископ стоял спокойно, лишь руки, теребившие четки, выдавали, что он нервничает.
– Боюсь, что это одному Богу известно.
– Что сие означает? – встрепенулся Ги.
– Это значит, что по всем срокам он уже должен быть здесь.
Оба какое-то время молчали, но потом епископ, словно извиняясь, произнес:
– На Эбля мы не очень-то рассчитывали. У него всегда семь пятниц. А вот Роберт… Это ведь была его идея. Его и этой женщины, что ранила норманна в серебряном плаще.
– Но она-то здесь, – пробормотал Ги. И вдруг заволновался. – Преподобный отче, я видел, что она сегодня была в парке аббатства. Не позволяйте ей этого. Она – лютый враг Эммы и…
Епископ перебил его раздраженно:
– Нам просто необходим Далмаций. Он пленник у язычников, и они в любой миг могут казнить его. А он знает куда больше, нежели я, о приходе франков. Если этот Ролло вздумает пытать и выведает все…
Он резко умолк, увидев Эмму.
– В чем дело, дочь моя?
Она приблизилась.
– Я сделала раненому перевязку. Но в той грязи подземелья, что вы его держите, я не поручусь ни за что.
– А куда его? – вдруг огрызнулся Ги. – Город переполнен ранеными, а мы должны еще хлопотать о пленном варваре.
– Он дорог Ролло! Он его друг с детства!
Она переводила взгляд с одного на другого.
– Я слышала, что вы говорили о Далмации. И если вы выслушаете меня, то я хочу вам предложить обменять его на Бьерна.
Они оба глядели на нее – епископ заинтересованно, Ги исподлобья, хмуро.
– Я вижу, ты готова душу поставить про заклад ради любого из этих язычников.
Эмма не придала внимания сарказму в его голосе. Главное, спасти Бьерна. Он очень плох. А ей вряд ли и далее позволят за ним ухаживать.
– У нас есть Бьерн, – заговорила она как можно спокойнее. – Есть и другие норманны. Кроме лишних ртов, вы ничего не приобретете в их лице. Ролло же может согласиться выменять на них Далмация и других франков. Сообщите ему это. Думаю, он не откажет.
По их молчанию она ничего не могла понять, но настаивать не стала, чтобы своим пылом еще более не раздражать Ги, не вызвать сомнения у Гвальтельма. Ушла. Оба священника еще какое-то время говорили. О том, удалось ли им предотвратить оспу, о том, что надо забаррикадировать ворота, ибо викинги готовят новые тараны. Потом оба умолкли.
– Ваше преосвященство, – наконец сказал Ги. – А ведь мы думаем об одном и том же. О том, что в словах Эммы есть резон. Нам нужен Далмаций. Да и Роберт нам не простит, если мы не попробуем спасти его лучшего военачальника.
– Нечего было Далмацию нестись невесть куда, очертя голову, – буркнул епископ, и складка на его переносице прорезала лоб еще сильнее. Он уже не помнил, как сам напутствовал франков перед вылазкой. Он понимал лишь, что при обмене пленных придется приоткрыть ворота, а это опасно. Особенно, если имеешь дело с такими безбожниками и христопродавцами, как норманны.
Однако Далмаций… Он один был наделен всеми инструкциями насчет задержки подхода свежих сил франков. Да и к тому же, как убедился епископ, за два дня, прошедших со времени разгрома нижнего города, Ги был никудышным стратегом. Он еле смог навести порядок в городе, а в организации обороны ничего не смыслил. Не смог помешать норманнам разгуливать среди руин нижнего города, подходить едва ли не к стене. Солдаты его плохо слушались, а у норманнов вовсю идет подготовка к новому штурму. Да, Далмация необходимо вернуть. Поэтому на другой же день епископ сам поднялся на стену и прокричал, что они готовы начать переговоры по обмену пленниками.
Ему не ответили ни да, ни нет. А вечером в шатре Ролло опять заседал новый совет. Ролло был молчалив. Далмаций, по сути дела, не представлял для него особой ценности, но Ролло рассчитывал при возможности попытаться обменять его на жену. Если она захочет…
Мысль о том, что она сбежала от него с Ги, все еще свербила душу, хотя он и стремился всячески ее отогнать. Но Бьерн… Вернуть его реально было уже сейчас. Ибо Ролло не на шутку переживал за побратима. Проклятье – и угораздило же его попасться в плен. Когда-то Ролло уже приходилось выменивать его на герцога Лотарингии, когда Бьерн так же безрассудно угодил в ловушку. Как это было давно!.. Словно в иной жизни. И вот опять храбрый Бьерн в плену.
Он прислушался к словам говоривших. Все они сходились в одном: стоит пойти на обмен, но вместе с тем воспользоваться перемирием, чтобы попытаться прорваться в город.
– Нет, – Ролло встал. – Если я пообещаю, что проведу честный обмен – я не нарушу слова.
– Вежливый Ролло всегда гордится своей честью, – криво усмехнулся Рагнар. – Но он забывает, сколько еще его воинов может полечь при осаде города. Плох же тот предводитель, который, пообещав своим людям богатую добычу, не может дать им ничего, кроме смерти и пути Бифрост.
– Нет, – снова повторил Ролло. – Если я соглашусь на обмен, я не нарушу клятвы. И вам запрещаю. Мы честно освободим наших собратьев, не подвергая их жизни опасности. Все войско будет стоять во время обмена, и христиане не смогут уличить нас во лжи.
– Так и скажи, что ты просто опасаешься за жизнь твоего неудачника Серебряного Плаща, – сухо сказал Лодин. – Эй, Рольв, если бы ты не так много места отводил в сердце для тех, кто тебе дорог, тебе бы легче жилось.
«Что бы они подумали, если бы знали, что за всей этой осадой стоит мое желание вернуть жену», – подумал Ролло, но вслух ничего не произнес. Жестом дал понять, что разговор окончен. Ярлы, сокрушенно качая головами, вышли из палатки. О чем-то переговаривались, сойдясь в кружок у костра.
На другой день Ролло дал согласие на обмен пленников.
Бьерну об этом сообщила Эмма.
– Я так рада за тебя!
Она едва не обняла его. Но измученный вид скальда удержал ее. Она лишь добавила:
– Я завидую тебе. Ты возвращаешься к своим. И скажи ему… Скажи, что я люблю его. Всей душой. Но пусть он уходит. Шартр может стать погибелью для него.
Она не могла больше ничего добавить, не предав франков. К тому же в дверях появился Гвальтельм. Жестом велел ей выйти. Она стояла в стороне, глядела, как выводят пленных. Бьерн был очень слаб, и его поддерживали под руки два викинга.
– Ты можешь за него не волноваться, – сказал ей Ги, видя, какими тревожными глазами Эмма проводила пленных. – Твой Ру дал слово, что будет честный обмен, а его слову верят все.
Он надел шлем. В городе царило оживление. Люди собрались поглядеть на пленных. Слышались крики, проклятия. По мере приближения к воротам толпа увеличивалась и стала так напирать, что вавассорам-охранникам с трудом удавалось ее сдерживать. В пленных норманнов полетели камни и нечистоты. Не будь вокруг пленных столь плотной охраны, толпа разорвала бы их. Всего захваченных норманнов было человек двадцать, последними шли два викинга, поддерживающие Бьерна. Его серебряный плащ был пропитан кровью и висел клочьями.
У ворот Ги взбежал на башню. Огляделся. Норманны стояли на расстоянии двух выстрелов из лука. Их было хорошо видно, так как нижнего города уже не существовало: хижины ремесленников превратились в кучи золы, то там, то здесь еще виднелись остатки частокола. Обугленный остов башни возвышался, как одинокий нищий, и под ним виднелась группа конных норманнов. Остальные же стояли плотной стеной, закрывшись круглыми щитами из прочного дерева с железной окантовкой и бляхой посередине.
За ними Ги увидел сидевшего верхом Ролло. Даже зубами заскрипел от ненависти к этому захватчику – своему сопернику. Ролло сидел на высоком вороном жеребце, кольчуга бугрилась под напором его мышц. Верхняя половина лица была скрыта под стальным наличием шлема, но какая воля читалась в его надменном подбородке, какая величавость в осанке, в посадке горделивой головы. И Ги, несмотря на всю его ненависть к норманну, невольно затаил дыхание, глядя на него, словно завороженный. Но тут же одернул сам себя.
– Дьявол! Оборотень! Враг всех франков и лично мой!
Ги увидел, как Ролло тронул повод коня и, выехав немного вперед, поднял руку. Норманны расступились, выпустив вперед группу пленных. Среди них был Далмаций. Несколько воинов конвоировали захваченных франков. Один из конных викингов догнал пленных, что-то сказал Далмацию и расхохотался. Ги узнал под высоким шлемом обожженное лицо Рагнара. Проследил, как Рагнар, ловко правя конем, подъехал туда, где собирались другие конники. Что-то говорил им, оглядываясь на город.
Странно вел себя и Далмаций. Он словно удерживал франков, что-то говорил им. Они сплотились вокруг него. Конвоиры-норманны торопили их, подталкивали древками копий.
Не нравилось все это Ги. Он дал приказ лучникам на стене держать стрелы наготове, подождал, пока над бойницами укрепят котлы со все еще пузырящейся смолой. Приказал быть готовыми ко всему. Никогда нельзя знать, что придет на ум коварным язычникам. И хотя слову Ролло верят – он такой же варвар, как и другие.
Ги еще раз огляделся. Пора!
– Ну, Господи, на все воля твоя! – Ги перекрестился, и по его сигналу стражники стали выталкивать тяжелые брусья засовов из пазов. Ворота приоткрыли лишь настолько, чтобы пленные смогли выйти. Несколько человек франков, которым была обещана награда, сопровождали их. Не посули им Гвальтельм золота, вряд ли бы нашелся хоть один из желающих выйти навстречу норманнам. Сопровождающим были даны строжайшие инструкции при малейшем подозрении в поведении норманнов, тащить пленных назад в город.
Сверху Ги было хорошо видно, как группа франков вела норманнов к месту передачи. Они двигались медленно. Стояла напряженная тишина. Было даже слышно, как кукует кукушка в соседнем лесу. Даже воздух, казалось, напряженно застыл.
И тут случилось непредвиденное: не успели франки с норманнами пройти и половину расстояния, как Рагнар вдруг резко свистнул, вздыбил коня, и тотчас окружавшие его конники рванулись вперед.
– Стреляйте! – крикнул Ги лучникам.
Вмиг все вокруг пришло в движение. Словно все только и ждали этого. Далмаций и пленные франки побежали в сторону города, их настигали конники, но град обрушившихся со стен стрел уложил их. Ги видел, как лошадь Рагнара через голову полетела на землю, а сам он так и покатился, вздымая облако золы.
Франки неслись со всех ног, а пленные викинги кинулись к своим. Но не успели, столкнулись с бегущими франками. Произошло столпотворение, люди толкались, падали. Но франки, которых было гораздо больше, невольно увлекали северян опять к воротам. А всадники были уже рядом, поднимали палаши, секиры и тут же падали, сраженные стрелами со стены. Как вихрь, вдоль рядов воинства пронесся Ролло, но не в силах был уже удержать панику.
– Закройте ворота! – кричали на стене.
– Нет! – крикнул Ги. – Они уже рядом, впустите своих.
Он едва не заскрежетал зубами, когда увидел, что за месиво из живых человеческих тел образовалось внизу. Люди – пленные франки, увлекаемые назад норманны, конвоиры – столпились у ворот, лезли в щель задвигаемых створок. Теснились, так как норманны-пленные рвались к своим. Но пленных франков было больше, и они втаскивали норманнов назад. Люди стонали, сжатые створками. Кого вталкивали, кого, наоборот, выталкивали. Ги увидел Далмация, прорвавшегося вовнутрь, как тараном сбившего, толкнувшего еле стоящего на ногах Бьерна.
Все. Ги сам кинулся помогать закрыть ворота. Первый брус – засов упал, когда створки уже трещали под напором варваров. Потом опустился второй брус, третий. Теперь они были защищены. А за стеной стоял рев, вопли отчаянья. Воины со стены метали булыжники, пускали стрелы. Потом полилась смола. И толпа нападающих отхлынула. У ворот корчились на земле умирающие, вопили обожженные. И первый порыв у викингов прошел, они отступили от ворот, от стен. Отошли, отбежали от града стрел и дротиков, какие метали в них осажденные.
И тут в их рядах произошло замешательство. Застыв, викинги глядели туда, где скакал Ролло. На длинной веревке он тащил человека, ярла – Рагнара. Тело Рагнара перескакивало через кочки, распыляло золу, билось об останки строений. Пожалуй, Ролло так бы убил Рагнара, если бы Лодин Волчий Оскал на ходу не перерубил веревку. Ролло тут же почувствовал это, так резко развернул коня, что тот вздыбился.
– Как ты посмел, Лодин? Этот пес пошел против моего приказа. И ты был с ними. Вам всем следовало сделать «кровавого орла».
Но Лодин стоял на широко расставленных ногах, даже не попятился, схватил храпящего Глада под уздцы.
– Ты сам во всем виноват, Рольв. У нас был великолепный план проникнуть в город, а ты лишь волнуешься, что мы нарушим твое слово.
– Разрази тебя гром, Лодин! Вы все – безмозглые тролли. Вы не посоветовались со мной, вы сорвали передачу пленных, вы упустили франков. Да, я ничего не знал, и в этом моя удача. Ибо вы действовали столь неразумно, как овцы, задумавшие пасти своих пастухов.
Лодин готовился вспылить, но в этот миг заговорил едва сумевший подняться Рагнар.
– Он прав, Лодин. Мы поспешили, и в этом прежде всего моя вина. Я был нетерпелив и все сорвал. И я прошу прощения, Ру.
Тут даже Лодин открыл рот. Но Ролло лишь стеганул Глада и понесся прочь.
– Я виноват, – повторил Рагнар оторопевшему Волчьему Оскалу. Он был весь в кровоподтеках, золе, грязи. – И, кроме Ру, это видят и другие наши люди. Они бы не заступились за меня, вздумай он меня покарать. Поэтому я наступил ногой на горло собственной гордости и признал вину. Ибо если я хочу еще иметь авторитет среди детей Одина, мне следует не злить Ролло, а смириться и поискать у него защиты от своих же людей.
Он вытер струящуюся из разбитой скулы кровь, сплюнул. И несмотря на смиренные слова, поглядел на отъезжающего Ролло отнюдь не ласковым взглядом.
– Я еще докажу, что не зря ношу шлем ярла.
В этот миг он обернулся на стену.
– Что это затеяли франки?
В городе стоял шум, за массивными квадратами зубьев стены мелькали тени. Отошедшие на безопасное расстояние от города норманны следили за ними, не зная, что ожидать. Но вот те высунули над амбразурами зубьев стены длинные брусья, к каждому из которых была привязана на конце веревка. А потом на стене показались те из норманнов, кого в толпе смогли затолкать назад в город. Их было человек восемь, и среди них – Бьерн. Викинги внизу разразились проклятиями, когда увидели, что их пленным собратьям на головы надевают петли. Они поняли, что пленных собираются повесить на стене у них на глазах.
Это была идея Далмация. В первый миг, что он оказался в городе, он только катался по земле, его рвало, и каждый спазм сопровождался мучительным стоном. Когда он бежал в город, он не чувствовал ничего, но теперь боль просто разрывала голову, отзывалась во внутренностях, вызывала спазмы в желудке. Когда же он наконец пришел в себя, то увидел спешащего к нему епископа Гвальтельма.
– Слава святым угодникам…
– Ко всем чертям! – завыл Далмаций. – Это не наша заслуга. Все сорвал этот краснобай Рагнар Жженый, похвалившись перед передачей и своим нетерпением дав нам шанс быть наготове. Вы же могли потерять город!
– Но, Боже правый! Мы ведь хотели спасти тебя. Мы же и спасли этим тебя.
– Я спас себя сам! – глухо рычал Далмаций. Он еле смог подняться. Увидел пленных норманнов.
– Повесить их всех. Пусть эти волки, измывавшиеся над нами, знают, что и в наших сердцах живет ярость. Повесить их на стене, чтобы все видели.
Подошел Ги. Он слышал последние слова аббата, стал возражать, что этим они лишь вызовут гнев норманнов и спровоцируют новый приступ.
– Черта с два! – ругался Далмаций. – Плохо же ты знаешь Ролло, щенок, если думаешь, что он позволит вновь начать неподготовленный штурм. Но пусть и его глаза зальются болью. А франкам казнь язычников доставит сладость и воодушевит.
Гвальтельм и Ги переглянулись. Они понимали, что Далмаций сейчас не в себе, и его ослепляет ярость. Но собравшиеся встретили его речь с воодушевлением, и через миг вся площадь скандировала лишь одно: «Казнь! Казнь!! Казнь!!!» Люди были слишком напуганы неожиданным нападением норманнов, кричали, что хваленое слово Ролло не стоит и стоптанного башмака, и желали отомстить ему хотя бы таким способом.
Когда викинги увидели своих товарищей на стене, все их воинство замерло, а затем словно колыхнулось в едином, похожем на стон, вздохе. Пленные викинги стояли у самой кромки стены, руки их были связаны за спиной, шею обвивала веревка, другой конец которой был прикреплен к концу просунутых сквозь зубья деревянных балок. Не оставалось сомнения, к какой участи их готовили. Быть повешенным для викинга – что может быть ужаснее! Быть подвергнутому самой позорной казни, умереть, как скотине для убоя, связанному, без возможности защищаться, без возможности выказать желание подвига! Навсегда лишиться доступа в Валгаллу… Лучше бы матери и вовсе не рожали их.
Когда первого викинга столкнули с зубчатого парапета, и его тело, извиваясь, стало раскачиваться на веревке, норманны разразились страшными проклятиями. Иные даже рыдали в голос, не стыдясь слез, другие выли по-волчьи, третьи выкрикивали угрозы. Некоторые же точно оцепенели. Полыхающими глазами взирали, как один за другим падают со стены их товарищи, как извиваются, сучат ногами и замирают, а дух их оседает в сырое безрадостное царство мертвых Хель, где никогда нет места подвигам.
Последним к зубьям подтащили Бьерна. Он был бледен, скрипел зубами, превозмогая боль в раненой ноге. Но, как и всякий викинг, пытался выказать свое пренебрежение к смерти. Насмехался в лица тащивших его франков.
– Смерть – я хоть избавлюсь от боли в ноге. Ну же, не толкайтесь. Ха, вижу, вам и четырем трудновато справиться с раненым викингом.
Его почти установили меж зубцов стены, когда он увидел Снэфрид. Глядел ей в лицо с презрительной улыбкой и сказал ей свою последнюю вису на их общем языке:

Белой Ведьме, что корону раньше на челе носила,
Быть собакою у франков – все, что в жизни ей осталось.
Быть прислугой у крещеных, с сердцем, полным росы горя,
Вспоминать о днях прошедших, когда чтили клены копий
Ту, что честь уж потеряла, и…

Он не закончил вису, как Снэфрид выхватила копье у стражника и толкнула древком скальда в спину. Каким-то чудом, покачиваясь, он все еще удержался на краю стены. Крикнул куда-то вперед:
– Ру, Эмма передала, что…
Он не успел докончить фразу, как Снэфрид, с диким рычанием налегла на копье, и новый толчок опрокинул скальда со стены. Веревка натянулась до предела, и тело Бьерна забилось в последних конвульсиях. Он так и раскачивался вдоль кладки стены, пока последняя дрожь не прошла по телу, и он застыл, выпрямившись, склонив набок светловолосую безжизненную голову.
Ролло потемневшими глазами глядел на тело друга. Потом зажмурился, сгорбился в седле. Но лишь на миг. Резко выпрямился. Он видел, что его люди доведены до предела, что они готовы кинуться на беспорядочный, панический штурм. И он не мог допустить этого. Он уже и так потерял многих при взятии нижнего города, а теперь, когда впереди неприступно взмывала гранитная стена римской кладки… Нет, бессмысленная гибель его людей ни к чему не приведет.
– Назад! – крикнул он, рывком пришпорил Глада, вынесся вперед, сдерживая глухо рычащую, двигающуюся к городу толпу викингов. – Назад, ибо клянусь богами Асгарда, что зарублю каждого, кто сделает еще хоть шаг.
Понадобилась вся его воля, все присутствие духа, чтобы удержать норманнов в повиновении.
Франки тоже наблюдали за вражеским войском со стены. Они были наготове. Кипели котлы со смолой, черный дым поднимался к небу. Ги носился по стене, отдавая приказы. Когда увидел, что норманны отходят, даже не поверил своим глазам.
– Этот Ролло не дурак, – произнес поднявшийся на куртину стены Далмаций. – Он знает, что штурм сейчас ни к чему не приведет. Однако, клянусь крестами, нам недолго осталось тешиться передышкой.
– Преподобный Далмаций, – резко повернулся к нему Ги. – Какого черта медлит наш светлейший герцог?! Ведь, если не ошибаюсь, прошли все сроки, как он должен быть здесь…
Далмаций кривился от боли в шишке на лбу. Вокруг нее образовалась опухоль и нависла над глазом. Запах от Далмация шел нездоровый.
– Как в городе с оспой? – не отвечая, спросил он.
– С Божьей помощью, все обойдется.
– Вот-вот, – пробормотал Далмаций, – с Божьей помощью. На Бога нам следует уповать и в борьбе с этими нормандскими волками. Ибо я не знаю, что отвечать тебе. Роберт Нейстрийский, принц Рауль, Вермандуа и Эбль Пуатье – все они уже должны быть здесь. И раз никого нет…
– Но, святые угодники!.. – спешил Ги. – Мы с отцом Гвальтельмом считали, что вы знаете, что делать.
– Знаю, – облизнул потрескавшиеся губы Далмаций. – Нам надо обороняться. Ибо эти варвары не пощадят никого. Ну, ну, не гляди так, анжуец. У нас еще есть чудотворное покрывало Богоматери – и оно защитит нас от норманнов.
В голове его словно стрельнуло. Он схватился за нее и несколько минут глухо стонал.
– Думаю, вам полегчает, если вскрыть опухоль ножом, – заметил Ги, но в голосе его была столь странная интонация, что Далмаций, превозмогая боль, пригляделся к нему.
– Думаю, сам ты не собираешься это делать. А то, клянусь спасением души, у тебя сейчас такие глаза, что ты скорее пронзишь мне мозг, чем захочешь помочь.
Ги вздрогнул, вздохнул тяжело, словно ему не хватало воздуха.
– Видит Бог, это относится не к вам, а к его светлости герцогу. Вот бы на ком я бы с удовольствием попробовал свое оружие.
– Ты не смеешь так говорить!
– Смею! Эти правители судеб никогда не думают о своих деяниях. Ради политических уловок они готовы по десять раз менять свое решение, не думая о доверившихся им людях.
Он почти кричал это, потом бессильно сел на землю, устало уронил руки на колени. Сидел, обхватив себя руками, чуть покачиваясь.
Далмаций же думал о другом.
– Нет, – решительно сказал он наконец. – Я могу сомневаться в Рауле Бургундском, не доверять Вермандуа, не надеяться на Эбля. Но Роберт… Слишком много он выиграет от этой кампании, слишком много она для него значит. Да, он непредсказуем, как все правители, хладнокровен и расчетлив. Но именно поэтому он не пожелает оставить Шартр Роллону. Ибо отдать город Покрова Божьей Матери язычникам, это и принять на себя гнев небес, и прослыть предателем по всему королевству франков! Ты слышишь меня, Ги?
Но анжуйца словно уже ничего не интересовало. Сидел, уставившись в одну точку.
Далмаций не придал этому значения. Пошел искать епископа, сказал, что анжуец посоветовал ему вскрыть опухоль на лбу.
Уже вечером, когда аббат отоспался и отходил после мучительной операции, к нему пришел взволнованный Гвальтельм. Был бледен, глаза бегали. Сказал, что в городе у нескольких человек началась оспа. И у Ги в том числе.

8

Далмаций был прав, веря в своего герцога. Не вина Роберта, что он до сих пор не пришел на помощь осажденному Шартру. Во время обороны Этампа он был ранен копьем, однако нормандский наконечник прошелся вскользь, и герцог поначалу не придал этому серьезного значения и намеревался выступить сразу после отхода Ролло, но неожиданно его свалила тягчайшая лихорадка.
Несколько дней он провалялся в горячке, бредя, выкрикивал приказы, посылал войска на норманнов. За это время Ролло дошел до Шартра и осадил город. Герцог узнал об этом, едва пришел в себя. Увидев рядом Рауля Бургундского, рванулся в постели.
– Ты еще здесь? Разрази тебя гром, бургундец! Неужели тебе нужна нянька, чтобы за руку вести к Шартру?! Ведь если здесь было так жарко, представляю, что же творится под Шартром.
Он попытался встать, застонал, чувствуя, как шевелятся внутри сломанные ребра.
Рауль молча протянул ему пергамент с королевской печатью. Роберт на поверил своим глазам. Ему повелевалось строжайшим приказом явиться в Реймс для просмотра войск.
– Бред какой-то… Сейчас не май, чтобы вести моих вавассоров на смотр. Да к тому же, насколько мне известно, Карл Простоватый сейчас в Лотарингии. Или он уже вернулся?
Роберт вертел в руках свиток грамоты, ничего не понимая.
Рауль же встал, потянулся, хрустнув суставами.
– Простоватый сейчас думает лишь об одном – о Лотарингии. После смерти германского Каролинга Людовика Дитя в Лотарингии стал единолично править Ренье Длинная Шея. И Карл всячески заигрывает с ними, желая, чтобы Длинная Шея принес ему омаж. У Простоватого особая страсть к лотарингцам.
Рауль усмехнулся, имея в виду фаворита Карла лотарингца Аганона. Потом повернулся к Роберту.
– Так что ты намерен делать?
Герцог вдруг резко отшвырнул свиток.
– Ко всем чертям! Кто такой Карл, чтобы менять мои планы? Мы едем в Шартр!
Но они никуда не выступили, пока герцог от своих осведомителей не узнал, что Карла действительно нет в Рейме и что канцлер Геривей поступил так на свой страх и риск. Роберт послал ответное, довольно резкое послание и приготовился выступать.
А Геривей, канцлер короля, тем временем слал в Лотарингию одно послание за другим, умоляя Карла Простоватого вернуться.
Еще когда Ролло стоял под Парижем, к Геривею в Реймс прибыл гонец от его ставленника приора Гунхарда и сообщил, что жена язычника Роллона похищена. Поначалу Геривей не знал, какие события за этим последуют. Но у него были шпионы везде, и он еще до Роллона узнал о месте пребывания Птички из Байе. Дальнейшее вырисовывалось само собой – объединение войск Роберта и Рауля Бургундского. Вермандуа, собирающий войска в своих владениях. Эбль Пуатье, готовящийся к походу…
А когда Роллон повернул войска к Шартру, канцлер короля воочию уразумел, что за этим последует. И испугался. Ведь если эти своевольные графы победят Роллона… В каком свете будет выглядеть законный государь Франкии?! И как изменится лично его положение, если с Карлом повторится та же история, что произошла два века назад, когда непопулярного и не обладавшего властью Хильперика III Меровинга лишил короны его могущественный вассал Пипин Короткий. И если Роберту – Геривей не сомневался, что главой союза является герцог Нейстрийский, – удастся победить, подчинить, крестить или убить Роллона, то престиж Каролинга сойдет совсем на нет, в независимости от того, получит ли он вассальную присягу от Ренье Длинной Шеи или нет. Да и сам коварный Ренье, если догадается, что у Карла трон настолько пошатнулся Робертином, просто не пожелает присягать Каролингу.
У Геривея голова шла кругом от этих мыслей. Всегда аскет, он последнее время почти отказался от пищи, удалился в молельню, проводил там ночи напролет.
– Наш канцлер святой! – с воодушевлением говорили при Реймском дворе.
Но на самом деле Геривей был не на шутку напуган. Ибо канцлеры при последних Каролингах были тем же, что майордомы при «ленивых королях». Поэтому Геривей был предан Простоватому, поэтому он блюл его интересы, поэтому двое суток ломал голову, как ему укрепить позиции короля, как помешать Робертину возвыситься за счет норманнов. По сути, сейчас Геривей строил в отношении франков и христианской религии предательские планы, но в этом проявлялась вся политическая целеустремленность Геривея и его преданность королю.
Поэтому-то Геривей пытался задержать Роберта путем ложного сообщения о созыве смотра войск, поэтому умолял Карла вернуться и вмешаться в события. Поэтому прилагал все усилия, чтобы разъединить союзников и помешать им одержать победу над норманнами. Геривея, этого христианского прелата, ни на миг не волновала судьба осажденного Шартра. Теперь он был даже союзником Роллона, по сути, его добрым гением, который, неведомо для самого конунга, делал все возможное, чтобы спасти его от разгрома.
Зная, что Роберт и Рауль ждут лишь сигнала от своих союзников, чтобы выступить одновременно, Геривей прежде всего поспешил удержать от выступления наиболее необязательного из сообщников Эбля Пуатье. Самые быстрые гонцы были посланы в Англию, где люди графа Пуатье пока довольно неудачно вели переговоры о сватовстве Эбля к дочери Эдуарда Английского Эделе.
Геривей же писал, что франков весьма устроит союз правителя Пуатье с сестрой их королевы, и подобный брак будет выгоден для обоих королевств, и даже изъявил готовность взять на франков дорожные расходы по доставке принцессы Эделы к жениху. Едва гонцы отбыли, как Геривей занялся Вермандуа. Конечно, граф Герберт был шурином герцога Парижского, но епископ Реймский не знал более корыстного и изменчивого человека, чем Вермандуа. И ему не составило труда уговорить графа не вступать в схватку, поберечь своих людей, а за это он на пять лет пообещал ему доходы с шести крупных каролингских аббатств.
И он опять писал Карлу, чтобы тот спешил вернуться в королевство и личной встречей отвлечь Роберта от похода на Шартр. Тщетно – Простоватый лишь прислал гонца с известием, что полностью доверяет своему канцлеру и наделяет его неограниченными полномочиями.
– Что ж, – вздохнул Геривей, и свиток письма сам свернулся в его руке с легким шуршанием. – Видимо, такова воля Всевышнего.
И он вызвал из Санлиса крещеного язычника Херлауга.
Геривей не ошибался в своих расчетах. Пусть Херлауг и изменил Ролло и носил христианское имя Герберт, но в душе он оставался все тем же северянином, и хотя воевал с ними, однако его соотечественники-норманны были все же ближе ему, нежели франки. Поэтому, узнав, что Роберт и Рауль готовы выступить против его соотечественников, осаждавших Шартр, Герберт очевидно помрачнел. Сидел, нахмурившись, не замечая яств, которыми его угощал реймский епископ.
За последнее время Херлауг сильно возмужал, раздался в плечах. Но даже отпущенные, как у франка, вислые усы и бархатные дорогие одежды не лишили его того налета северной стихии, какая была присуща всем норманнам. Геривей, аскетически худой, с впалыми щеками и острым носом, казался существом иного мира, далекого от войн и сражений. Но говорил он только о войне, о том, чем грозит занятому осадой Роллону неожиданное нападение объединенных сил франкских сеньоров. Говорил пылко, с удовольствием наблюдая, как все более мрачнеет рябоватое лицо этого новоиспеченного графа из викингов.
Когда он умолк, в покое воцарилась тягостная тишина. Слышно было, как за дверью сменился караул, как тихо потрескивают фитили свечей в высоких поставцах.
– Зачем вы мне все это поведали? – только и спросил Херлауг, когда выжидающее молчание епископа затянулось.
– Я хочу узнать, согласишься ли ты помочь Роллону и выступить против герцога Нейстрийского.
Херлауг лишь вопросительно поднял брови. Молчал.
Тогда Геривей поведал ему свой план. Сказал, как будет невыгодно для короля Карла, если объединенные силы франков одержат верх над язычником, как необходимо сейчас, чтобы план Роберта с городом Шартром провалился. Ибо если город падет, то нейстриец будет выглядеть не как победитель норманнов, а как предатель, отдавший Роллону один из лучших епископских городов Франкии. И он – Геривей – готов дать графу Санлисскому войска, людей и снаряжение, если тот поклянется, что попытается остановить Роберта на пути к Шартру.
– Таким образом вы, сын мой, возымеете двойную выгоду. Вы выиграете в глазах помазанника Божьего Карла Каролинга как блюститель его интересов и вернете себе расположение своего соплеменника Роллона, проявив себя его сторонником.
Геривей отвернулся, поглаживая крутившегося у стола охотничьего пса, а на деле, чтобы скрыть явное удовлетворение от реакции графа. Ибо глаза Херлауга так и вспыхнули, он заулыбался счастливой, дерзкой, исполненной надежды улыбкой. Да, Геривей не ошибся, остановив свой выбор именно на этом крещеном язычнике. Пусть он и отпал от Ролло, пусть и считался в Нормандии изменником, но все одно – меж этими пришельцами с Севера существовало почти интуитивное чувство землячества, неразрывные духовные связи, и Герберт Санлисский по-прежнему тяготел к своим собратьям.
Выступить за Ролло было для него делом чести. Даже если Ролло не скоро и узнает, чем обязан перебежчику Херлаугу, для самого Херлауга это будет как оправдание, позволит вновь наладить связи с собратьями. Поэтому-то он с такой охотой дал согласие, слушал план Геривея, уточнял, сам давал советы. Он просто горел идеей помочь избавить прежнего предводителя от разгрома и уже через неделю выступил из Реймса, напутствуемый и благословляемый Геривеем.
Для большинства наблюдавших за отправкой отряда Херлауга, как и для большинства вошедших для него наемников, оставалось тайной цель нового похода графа Санлисского. Численность спешно собранного отряда, куда помимо собранных отовсюду служилых вавассоров, входила и личная охрана из норманнов самого Херлауга, вряд ли превосходила количество, обычное для простого набега. Однако в его черезседельной сумке хранилась свернутая трубкой грамота с королевской печатью, по которой Герберт, граф Санлиса, мог требовать под свое знамя в любой вилле или монастыре любое количество умевших держать оружие мужчин, в независимости от их социального положения.
Бывший викинг настолько решительно принялся за дело, что, когда он, уже обогнав движущееся войско Робертина с союзниками, засел в засаде в лесистой низине близ местечка Ришарвиль на пути движения войска, у него было достаточное количество вооруженных людей. Конечно, профессиональных воинов среди них было мало, однако у Херлауга был прирожденный дар стратега, и он сумел так продумать ситуацию, так разместить своих людей и так воспользоваться привилегией неожиданного нападения, что растянувшемуся на узкой болотистой тропе хорошо вооруженному войску поначалу показалось, что они попали в ловушку норманнов.
Роберту Нейстрийскому понадобилось затратить немало усилий и воли, прежде чем он смог сгруппировать своих людей и, выведя из болот конницу, обрушиться на нападающих. И тут обнаружилось, что число их на удивление мало. Более того, нападавшие оказались отнюдь не людьми Ролло, а франками под командованием того самого викинга Херлауга, который этой зимой присягал на верность Карлу и получил графство Санлис.
Когда Херлауга схватили и привели к герцогу, Роберт поначалу решил, что викинг просто решил заняться разбоем, однако найденная у него грамота с королевской печатью свидетельствовала совсем о другом. Попервости, видя, какой урон нанесли его силам, Роберт хотел вздернуть викинга на первом же суку, но, подумав, решил вызнать у него, каким образом граф Санлиса оказался под Ришарвилем да еще и с королевской грамотой.
У Херлауга не было личных причин скрывать вмешательство в это дело канцлера Геривея, однако сейчас, когда он вновь почувствовал себя норманном, когда выступил против готовящих нападение на его соплеменников франков, он молчал. Даже пытка не сразу сломила его. И только когда ему выжгли один глаз и готовили залить кипящую известь во вторую глазницу, он сдался.
Это спасло ему жизнь. Роберт даже велел лечить его, ибо теперь Херлауг как свидетель против канцлера короля был нужен ему живым. Роберт даже повеселел. Мечтал, что, когда он разобьет или принудит креститься Ролло, он прославится не только как спаситель христиан и покоритель норманнов, но и сможет на собрании сеньоров королевства выставить Херлауга и предъявить грамоту с печатью и тем самым не только изничтожить Геривея, но и бросить тень на самого короля, при попустительстве которого хотели помешать союзникам в их благородной миссии помощи Шартру. И кто знает, не повторится ли опять ситуация, что произошла лет двадцать назад, когда Каролинги показали себя негодными правителями, и корона досталась его брату Эду Робертину.
Поэтому герцог едва не потирал руки от удовольствия, пока не узнал, какой урон понесло его войско от неожиданного нападения Херлауга.
– Это позорное поражение, – признался он Раулю Бургундскому, который, стеная, лежал в наскоро разбитой палатке, а военные костоправы, осыпаемые бранью бургундского принца, старались вправить его вывихнутое при падении с лошади колено. Роберт обождал, пока Рауль немного успокоится, и продолжил в своей обычной невозмутимой манере: – Однако, я надеюсь, что уже завтра мы сможем выступить и победой под Шартром покрыть свое поражение под Ришарвилем.
И тут Роберта ожидал новый сюрприз. Оказывается, Раулю дали понять, что в его положении он сможет сесть на коня не ранее, чем через две недели, и, узнав об этом, бургундец решительно отказался, пока он нездоров, дать в распоряжение Роберту своих людей и тем самым отказался от славы защитника города Покрова Богоматери.
– Вы либо подождите меня, – говорил он тихо, но решительно, – либо вольны выступать с одним войском Нейстрии. Но, клянусь всеми святыми, пока я не буду готов возглавить свою армию, ни один бургундец не двинется к Шартру под синим знаменем Нейстрии.
И сколько бы Роберт ни увещевал будущего зятя, сколько бы ни взывал к его чувствам христианина и врага норманнов, сколько бы ни объяснял, что своим упрямством Рауль может сорвать весь проработанный план внезапного нападения на занятого осадой Ролло, бургундец оставался непреклонен.
Он знал, что герцог не решится выступить один, ибо победу над норманнами им обеспечивало лишь численное превосходство сил, а сейчас, когда погибло столько людей, Роберт не пойдет на еще большее сокращение войска за счет бургундцев. А подарить славную победу одному будущему тестю он был не намерен. И Роберту пришлось смириться. Он вышел из пропахшей снадобьями палатки, вдыхал гудевший комариным писком воздух. Что будет, если Вермандуа или Эбль сами поведут войска к осажденному Шартру?
Роберт не знал, что усилиями Геривея этот план уже сорван. И он молился за того, кто первый выйдет на помощь Шартру. Как и молил Пресвятую Богородицу защитить сам город – хранителя ее покрова.

* * *

Если одинокий, осажденный норманнами Шартр еще и держался, то это было лишь следствием защиты его небесной покровительницей. Ибо, выдержав еще один штурм норманнов, город одиноко застыл в кольце неприятельского войска, и только удары от метаемых в его стены огромных валунов из построенных викингами катапульт да звон колоколов в церквях, нарушали тишину застывшего под знойным небом города.
Войска Ролло теперь находились в праздном бездействии. Викинги, поначалу с интересом наблюдавшие за полетом камней, вскоре потеряли к этому занятию всякий интерес. Они видели, как разлетаются от ударов осколки камней, осыпаются зубчатые парапеты, но сама стена стоит несокрушимо. Римляне умели строить, а известь, скрепившая камень, за века сама превратилась в камень.
Но и жители города пообвыклись. Поначалу приходившие в ужас от каждого удара, они вскоре привыкли и к ним и даже, в свою очередь, метали валуны из баллист и наблюдали, как меж городом и лагерем норманнов обозначилась четкая граница, переходить за которую было опасно, дабы не попасть под обстрел. Жители даже издевались над норманнами, выкрикивали им насмешки со стен, но особым унижением для осаждающих было то, что горожане кидали со стен лепешки, окорока и фрукты, тем самым демонстрируя, что в городе полно провианта и им не грозит смерть от голода. А ведь у самих норманнов уже ощущалась нехватка провианта.
Конечно, они основательно пограбили нижний город, однако немало и сгорело. И теперь Ролло приходилось отсылать людей на охоту и тем самым пополнять провиант, а вот вино уже было на исходе и пиво стало просто отвратительным и отдавало привкусом муки. Хотя викингам и пообещали, что отдадут город на откуп для разграбления, но последний штурм – уже каменных укреплений – показал, что город просто так не взять.
Норманнов в нем полегло еще более, чем ранее, и теперь дети Одина и сами не очень-то рвались гибнуть под неприступной стеной. Они выжидали. Рано или поздно снаряды из катапульт пробьют брешь в стене, и тогда настанет их час. Они готовились к нему, следили, как возводятся огромные бревенчатые башни для нового, решительного штурма, но по большей части недоумевали, зачем им стоит прилагать столько усилий для взятия именно этой, столь неприступной твердыни, когда они спокойно могли уйти в глубь страны, где для них найдется и слава, и добыча, и женщины, и пиво.
И пока метательные снаряды долбили камень стен, викинги развлекали себя кто как мог. Устраивали состязания на мечах, проигрывали в кости захваченных рабов. Дороже всего стоили мастеровые люди, особенно кузнецы. Дешевле всего – дети. Женщин было достаточно, чтобы утолить пыл мужчин или заставить варить похлебку. Было несколько молодых и хорошеньких – этих захватившие их викинги держали при себе, защищали от чужих посягательств, даже одаривали подарками. Порой можно было услышать девичий смех.
Когда он долетал до Ролло, конунг становился мрачен. Северянам нравятся франкские женщины, более уступчивые и покорные, нежели северянки. А вот сам он выбрал ту, которая упряма и своенравна, но которой удалось безраздельно воцариться в его душе, покорить его сердце, его разум.
Ролло всегда считал себя ее господином, а вышло наоборот: он, как ручной медведь с кольцом в носу, вынужден идти за ней, ибо без нее ему нет покоя. Он вспоминал ее, когда думал, что его никто не видит. Лицо его в такие минуты становилось одухотворенным, нежным. Птичка, которую, ему казалось, он приручил, восхитительная женщина, ласки которой доводили его до исступления. Он вспоминал, он грезил наяву. А по ночам во снах словно вновь чувствовал ее тело рядом с собой – разнеженное, в легкой испарине, благодарное. Он резко садился, дышал тяжело, зрачки расширены. Спавший у входа в шатер Риульф просыпался мгновенно, зачерпывал ковшиком в бадейке воды, подносил. Лицо участливое, сосредоточенное. Это злило Ролло. Не хватало еще, чтобы его начали жалеть дети.
Он резко выбивал ковшик.
– Спой-ка мне лучше.
Риульф в кои-то веки отказался. У него ломался голос, петь не очень-то получалось. Тогда Ролло выходил из душного шатра в не менее душную ночь.
Ролло молча обходил лагерь. Порой, пользуясь мраком, подходил поближе к городу, изучал разломы в стене. Ни одного сколько-нибудь существенного. А вот башню со стороны ручья Эвьер разбили сильно – метким ударом снесли все деревянное на вершине, обломили угол, словно вскрыв внутренности башни.
Во время заката лучи освещали нутро башни, и можно было заметить прилепившуюся внутри лестницу сходней. Кривая балка выглядывает наружу, как протянутая к небу искалеченная рука. Но высоко. Снизу видно лучника, меряющего шагами площадку наверху. Он то приближается к парапету, то отходит. Для себя Ролло отметил, что этот участок наиболее безлюден. Но здесь и самая высокая стена.
Он сплюнул сквозь зубы, пошел назад к кострам. Ему протянули мех со скверным пивом. И как всегда вопросы – так уж им нужен Шартр, чтобы тратить под ним столько сил и времени. И ему приходилось убеждать, воодушевлять, увещевать.
А в самом городе что-то происходило. За зубцами стены поднимался дым, как от костров, пахло горелой известью. Викинги переглядывались с недоумением, прислушивались к звону колоколов. Они уже научились отличать обычные перезвоны, скликающие к мессе, от постоянно разливавшегося над Шартром погребального набата.
– Там им не так и сладко приходится, как бы они ни хорохорились, – посмеивались викинги и уходили к кострам пить свое скверное пиво.
Один раз в городе среди ночи поднялся шум, замелькали огни. Викинги глядели на город, освещенный изнутри. Шум шел от ворот, и на какой-то миг они даже приоткрылись, но захлопнулись со страшным гулом прежде, чем викинги успели схватиться за оружие. А меж башен над воротами вдруг появилась фигура с факелом. Нормандская стрела пронзила ее моментально. Викинги смеялись, радовались меткости своего лучника. И не сразу заметили, как шум в городе смолк почти моментально.
Убитым оказался монах Гукбальд. За последние дни, когда в городе разразилась оспа, он считался едва ли не святым. Лечил людей, смело входил в дома, где уже были замечены больные оспой. Конечно, и аббат Далмаций по-прежнему появлялся на улицах, по-прежнему следил за обороной. Но что-то приземленное было в Далмации, к тому же он был здесь чужаком, а худой, малообщительный и религиозный Гукбальд давно привлекал всеобщее внимание. Сам епископ Гвальтельм благоговел перед ним.
Но последние дни Гвальтельм появлялся на людях довольно редко, а Гукбальд… Это он выхлопотал, чтобы большинство монастырей в городе было отдано под лечебницы, куда изолировали больных. С каждым днем их становилось все больше, но умирали в основном дети и молодежь. Здоровым мужчинам было легче справиться с болезнью, и, пусть обезображенные, с подсыхающими на теле гнойничками, они все чаще выходили на стены и вновь брались за оружие. Наблюдали со стен, как по городу бредут похоронные процессии, как жгут трупы, засыпают известью вырытые прямо под стенами домов могилы.
Мрачно плыл в воздухе похоронный звон. Люди боялись выходить из домов. Если бы норманны знали о царящей внутри стен панике, их новый штурм мог бы увенчаться успехом. Но они продолжали лишь разбивать стены, и хотя грохот от снарядов стоял непрестанный, люди уже свыклись с ним, и норманны даже стали казаться им менее опасными, чем болезнь, которой словно был пропитан сам воздух внутри стен.
Эта мысль ширилась среди женщин, дети которых умирали особенно часто. Да, норманны – бич Божий, от них идут насилие и рабство. Но люди говорили, что если они сами сдадут город, их, возможно, помилуют. Ведь Ролло – хоть он и язычник – сумел стать достойным правителем в своих землях, и франки стекаются отовсюду под его покровительство. И даже получают его. А здесь их всех ждет только смерть.
Умерших от оспы было слишком много, и конца эпидемии не предвиделось.
Это настроение расходилось подобно кругам на воде. Достаточно было случиться толчку, чтобы вся эта назревшая идея сдачи на милость норманнам выплеснулась наружу, подобно перебродившему вину, хлынувшему сквозь прорезь в бурдюке с вином. И этот толчок последовал, когда епископ Гвальтельм не вышел проводить службу.
Мало кто знал, что причиной этого послужила болезнь его сына. У мальчика поднялась температура, и Гвальтельм, опасаясь худшего, кинулся к чудотворной Мадонне просить милости. Однако в городе сразу пошел слух, что епископ болен. Когда небеса не щадят даже своих верховных иерархов, что говорить о простых смертных?
– Мы все погибнем! – завопила одна из женщин, и несколько других повторили призыв.
Случилось то, что удалось предотвратить, даже когда стало известно об оспе. Началась паника. Уже никто не надеялся на чудо, женщины поднимали покрытых болячками детей и кричали, что этот город проклят, что тут властвует смерть, и даже норманны не пугали их более. Толпа с криками кинулась к воротам, разрасталась с каждой минутой.
Люди требовали выпустить их, требовали открыть выход из города. Не действовали уже никакие увещевания. Шартрцам надоел смрад извести, надоели похоронные процессии, надоел сам зараженный город. Они хотели свободы и больше кричали о милости Ролло, чем о защите небес. Толпа смяла пытавшихся защитить выход охранников. Многие воины, поддавшись всеобщему настроению, примкнули к вопившим и под громкие одобрительные крики стали выпихивать брусья засовов.
Подоспевшему с новой стражей Далмацию с трудом удалось справиться с людьми и захлопнуть створки. Его люди разгоняли людей пиками, кричали, что, едва они откроют доступ в город, как сюда ворвутся норманны и всех вырежут. Их не слушали. Толпа напирала. В любой миг могла пролиться кровь. Далмаций вдруг растерялся, глядел на освещенные факелами орущие лица горожан. Понимал, что ситуация вышла из-под контроля.
И в этот миг на башнях над воротами появился размахивающий факелом Гукбальд. Он взывал к толпе. Обычно его появление действовало на толпу. Но не теперь. На его крики обратили не больше внимания, чем на стоны прижатых к домам стариков. Однако когда тело монаха, подобно большой черной птице, рухнуло с высоты, люди отхлынули. Расступились, вмиг притихнув, глядели на пронзенное тело святого.
И в этой тишине вдруг раздался голос Далмация.
– Вы видите, что происходит? Вы видите, что вас ждет за стеной? Смерть и зверства более ужасные, чем умирание от оспы. Вы говорите, что ваши дети гибнут, но Господь забирает к себе только избранных. Если же вы добровольно кинетесь на мечи норманнов, то даже Пречистая не защитит вас, когда вы отдадите на разграбление варварам ее город. Опомнитесь! Идите в храмы и молите о чуде, о спасении, которое несомненно придет, если вы смиритесь и будете по-прежнему верны своей вере и долгу.
Он увидел в толпе покрытое заживающими струпьями лицо суассонского аббата. Схватил его за локоть, вытащил вперед.
– Глядите! Аббат Ги заболел одним из первых – и вот он жив! Смерть отступила от него, он выздоравливает. Но святой Гукбальд уже никогда не придет лечить вас, и смерть его будет на ваших сердцах, как подтверждение того, что нет пощады, нет избавления для тех, кто выйдет навстречу норманнам.
Налитыми кровью глазами он глядел, как растекается толпа. Монахи подняли тело отца Гукбальда, понесли в собор. И люди шли за ним, вставали на колени, молились. Далмаций же прошел во двор клуатра. Увидел высокую фигуру епископа. Тот бежал, едва не подпрыгивая, сияющий, и чуть не кинулся на шею Далмацию.
– О чудо, великое чудо! У моего сына не оспа, он просто простудился.
Далмация начало трясти, и прежде, чем он подумал о последствиях, он нанес епископу такой удар в челюсть, что достойный прелат так и покатился к подножию колонн галереи.
– Чудо?! – орал аббат. – Да уж, поистине чудо нам необходимо, иначе еще день-два, и ваши горожане, Гвальтельм, сами впустят в город язычников. А если и не впустят, то у них опустятся руки, когда эти исчадия ада с севера вновь кинутся на штурм. Они почти разбили стену с северной стороны, они почти построили осадные башни, а защитники города так ослаблены оспой, так разуверились, что готовы сами распахнуть ворота завоевателям.
Он перевел дыхание, взял себя в руки. Даже отряхнул поднявшегося епископа. И уже более спокойно поведал о случившемся.
– Теперь вам следует и в самом деле подумать о чуде, какое вдохновило бы людей, – закончил он.
Епископ Гвальтельм внимательно поглядел на него. При свете прикрепленного к колонне факела его грубое лицо как никогда напоминало деревянную маску.
– Вы имеете в виду черную мадонну с покрывалом?
Далмаций понуро опустил голову.
– Как я устал! О, великий Боже, как я устал…

* * *

Если Далмаций и чувствовал, что он на пределе, то состояние предводителя норманнов было еще хуже. Порой бездействие не менее утомляет, чем непрекращающееся напряжение. А Ролло к тому же угнетало беспокойство, не дававшее ему покоя ни днем, ни ночью. Он почти, как животное, чувствовал опасность.
Что-то должно было случиться. Что? Он скрывал свое волнение, спокойно ел, пил, фехтовал по утрам, следил за работой осадных машин, недовольно хмурился. Осматривал осадные башни. Они были почти готовы. Огромные махины из брусьев с лестницами-сходнями внутри, обтянутые кожаным каркасом. Халид возводил очи к небу, клялся Аллахом, что его детище одним своим видом повергнет христиан в бегство. Еще день-другой – и все будет готово. А новый таран почти закончен – из отобранных крепких стволов, скрепленный железными скобами с отлитыми из меди толстым лбом на конце. Ворота недолго устоят перед ним – он готов голову поставить про заклад.
Ролло хотел верить. Ему нужен был новый удачный штурм. Ему нужен был этот город, ему нужна Эмма…
Он вернулся в свой шатер, где Риульф тщательно и любовно полировал меч своего господина. Мигал огонек в плошке, освещая устилавшие пол шкуры, лежанку, доспехи и оружие в углу.
– Что был за шум в городе?
Риульф беспечно рассказывал, как какой-то монах залез на подвратную башню, но был тут же пронзен стрелой. Ролло хмурился, скреб ногтем давно не бритую щетину на подбородке. Он не знал, что происходит в городе, и это его волновало. Шартр хорошо укреплен, там есть вода и провиант, он может долго продержаться. Но что-то творится там, внутри. Что? Он думал об Эмме. Хотелось обнять ее… или исхлестать плеткой.
Его отвлек шум.
– Риульф, пойди узнай, что случилось?
Мальчик пришел скоро, смеялся.
– Бабы. Молодая и не очень. Их спустили на веревке со стены, и они думали прокрасться через лагерь. Их поймали воины Рыжего Галя.
Ролло нахмурился. Что же там происходит, раз люди рвутся из Шартра, когда еще нет особой опасности?
Он вышел из шатра. У костра викинги толкали друг другу визжавших женщин, кусками срезали с них одежду. Особенно с молоденькой, почти ребенка. Но и старшая была почти обнажена. Отбивалась, рвалась к младшей, больше волнуясь за нее, чем за себя. Мать и дочь – понял Ролло, какое-то сходство было в них, несмотря на растрепанный вид.
Когда Ролло велел привести их к нему, пришел и Галь. Был явно недоволен.
– Девки – трофеи моих людей, – говорил, топорща лихо закрученные вверх вопреки моде франков усы.
Рыжая борода слежалась в войлок. Волосы в колечках столь густые, что, казалось, кованый ободок шлема удерживает их с трудом. Косматые оранжевые брови над глазами без ресниц были насуплены.
– Мои люди поймали их – они им принадлежат. Все же какое-то развлечение от этой скуки.
Ролло едва успокоил его. Женщины плакали, жались одна к другой. Обе темноволосые, мягкие маленькие носы, явно мать и дочь. Девочке лет двенадцать, под обрывками одежды совсем детская фигурка.
– Что заставило вас бежать из города?
Они только рыдали. Успокоились только, когда Ролло пообещал, что их не тронут, если они скажут всю правду. Тогда старшая сквозь всхлипывания заговорила.
– У меня трое младшеньких умерли. Последний еще сосунок был – да прибудет его душа в мире. Осталась одна дочь Рустика. Но и эта умерла бы, если бы муж не спустил нас со стены и не велел пробираться в темноте к лесу.
Она зарыдала и плакала до тех пор, пока пощечина Ролло не вернула ее к действительности.
– Я же сказал – вас не тронут, если скажешь мне все. Что в городе? Отчего вы бежали?
– Оспа, добрый господин, – почти прошептала женщина. – Страшная оспа, которая еще страшнее, чем норманны.
У Рыжего Галя отвисла бородатая челюсть. Он машинально схватился за амулет Тора на груди.
Ролло помрачнел. Понимал, что если эти сведения распространятся среди его людей, то в Шартр их не заманишь никакими обещаниями богатства. И Эмма… О, великие боги! Его Птичка там!.. Ее нужно освободить любой ценой. Город должен пасть. Завтра же. И тогда он скажет своим людям, что в нем болезнь. Но они и сами узнают. Захотят ли брать награбленное? Конечно. После боя викинги должны получить награду. Так что обещание он сдержит – отдаст этот город своим людям. Но пока ни слова о том, что он узнал. Будет ли это предательством по отношению к своим?
Он чувствовал на себе взгляды Риульфа и Галя. Обратился к последнему:
– Я думал завтра пойти на штурм. Но теперь… каково твое мнение, Галь?
Ярл поскреб пятерней бороду.
– Парни уже засиделись без дела. Будут довольны.
– А оспа?
– Что оспа? На юге вон только и разговоров, что о ней было, а наши собратья дошли до Прованса – золота у них куда больше, чем больных. Да и как же мы уйдем? Франки будут смеяться нам в спину.
Ролло испытал облегчение от слов Галя. Рыжий знает, что говорит. Но он – не все. Что, если другие заупрямятся? Нет, раскол сейчас совсем нежелателен.
– Сумеешь держать рот на замке, Галь?
Тот лишь хмыкнул.
– Молчуном меня не назовешь, но я могу удержать в себе весть, какую надо схоронить.
– Тогда оставь этих женщин. Завтра твои люди получат других в городе, сколько угодно. Этих же я расспрошу кое о чем.
Он думал об Эмме. Велел Риульфу принести пленницам поесть. Они постепенно успокоились. Удивились, когда узнали, о ком расспрашивает их страшный Роллон. Рыжая принцесса? Да, она в городе. Раньше она часто появлялась на людях. Нарядная, оживленная. О ней много судачили. Люди говорят, что сам герцог прячет ее от своей герцогини.
Ролло не стал им объяснять, кем на самом деле приходится Роберту Эмма. Куда больше его заинтересовало известие, что в городе ждали прихода войск франков – самого герцога, Рауля из Бургундии, Вермандуа да еще Эбля Пуатье. Это было уже серьезно. Ролло вмиг оценил опасность ситуации. Да, предчувствие его не обманывало – под Шартром их ждала ловушка.
Но отчего же город до сих пор не получил подмоги? Хотя причина не так и важна. Главное, факт – город беззащитен. Но штурм все равно необходимо провести скорее. Он вышел, откинув полог шатра. Шел среди костров, будил ярлов, сообщая им решение. Костры мигали под порывами ветра. При их отблесках он видел своих людей, они сидели или лежали. На огнях, на вертелах жарилось мясо, воины играли в кости, точили мечи, пили пиво. Тяжелые панцири из дубленой кожи с бляхами отблескивали золотистым сиянием. Щиты из твердого дерева, обтянутые кожей и обитые бронзой, лежали рядом.
В лагере царил порядок, люди отдыхали, лишь дозорные стояли вдали, едва видимые сквозь ночной мрак. Ролло подсаживался к кострам, предупреждал, чтобы к утру были готовы. Ветер бросал ему пряди на лицо. Ролло поглядел на несущийся сквозь облака месяц. Погода могла измениться. Нет, ему самое время начать новый штурм.
Он долго заседал с ярлами на совете, при свете воткнутого в землю факела рисовал на песке план. Они слушали его, предлагали свои идеи. Он выслушивал всех. Любой дельный совет был к месту. Город – вот он! – рукой подать. А как неприступен! Сколько погребальных костров над павшими товарищами уже разожгли викинги. Больше ошибаться нельзя. И если Один – по-прежнему их Бог и не пасует перед Распятым, они победят!
Ролло вернулся в шатер лишь после того, как принес обильные жертвы своим богам. Чувствовал привычное перед решающим сражением возбуждение, знал, что уже не уснет. А вот две пленницы спали, так и не решившись покинуть шатер своего неожиданного покровителя, свернулись комочком на разостланных на земле овчинах. Ролло лишь мельком посмотрел на них, оглядел приготовленное пажем оружие. Остался доволен и ласково взлохматил завитки его волос.
– Завтра мы освободим ее. И ты вновь будешь ей петь. Ты доволен?
Риульф резко отвернул голову.
– Эта шлюха на стоит, чтобы из-за нее лилась кровь, и викинги шли на гнездо оспы.
У Ролло гневно сверкнули глаза.
– Попридержи язык, щенок, если ты не хочешь, чтобы я тебе его вырвал прямо сейчас.
Паж отошел в сторону, сел на корточки пред огнем плошки, обхватил себя за плечи. Ролло глядел на него. Поведение мальчишки давно озадачивало его, но он не придавал ему значения. Надел через голову кольчугу, вновь поглядел на Риульфа.
– Не думал я, что твоя привязанность изменчива, как луна. Ты ведь бегал за Эммой, как собачонка, но едва она попала в беду…
– Она сама захотела этого. Она предательница.
Ролло рывком вбросил меч в ножны.
– А ну подойди сюда. Иди! – прикрикнул он, когда Риульф не повиновался, хотел даже уйти. – Ну? – у Ролло были рычащие интонации в голосе. – Говори! Ты что-то знаешь?
Паж молчал. Женщины от окрика Ролло проснулись, девочка начала было плакать, но старшая зажала ей ладонью рот.
Ролло подтянул к себе Риульфа. В глазах пажа стояли слезы.
– Тебе не надо этого знать, Ру. Она… как волчица, которая хоть и лизала дающую ей руку, но ждала часа, когда сможет вцепиться в загривок.
У Ролло от гнева потемнели глаза.
– Говори толком, иначе, клянусь зрячим глазом Одина, я выпущу тебе кишки!
И тогда Риульф все же расплакался. Глотая слезы, поведал, что видел на берегу. Как Эмма стояла подле важного господина с золотистыми волосами – Ролло по описанию понял, что это был сам герцог Нейстрийский, и он заботливо кутал ее в свой плащ. А потом госпожа сама села в лодку и обнималась с молодым франком со шрамом на щеке.
Медленная дрожь прошла по телу Ролло. Он беззвучно шевельнул губами, а на лице появилось странное выражение отчужденного спокойствия. Риульф задрожал – он знал, что может последовать за этим спокойствием. Наконец Ролло выдохнул так, словно само дыхание доставляло ему боль. Итак, Эмма пошла на сговор с титулованным дядюшкой, предпочла вновь вернуться к франкам. И он понял, с кем обнималась его Эмма на берегу. Тот, с кем она укрылась в Шартре, – все сходилось. Молодой франк со шрамом. Он помнил, какой порез был на щеке у того, которому Эмма вымолила жизнь у Ролло. Тогда она клялась всем на свете, что любит лишь Ролло. Как же она умела лгать! Она была его женой, родила ему сына, но стоило появиться этому Ги под Эвре, как она сбежала с ним.
– Почему же ты столько таился, Риульф? – тихо спросил Ролло, не глядя на мальчика.
У того по щекам струились слезы.
– Потому, что тебе на стоило этого знать, Ролло. Что бы это изменило?
Он был мудр, этот маленький скальд. Да, Ролло все равно нашел бы ее. Чтобы отомстить. А теперь он не мог вынести сочувственного взгляда этого ребенка.
– Я пойду, погляжу… как там…
Риульф упал перед ним на колени, целовал ему руки. Ролло резко вышел. Теперь он знал лишь одно – он убьет ее своей рукой.

* * *

Далмаций обошел нагромождение камней и бревен, баррикадирующих ворота. Устало стал подниматься на стену. Он всегда лично следил, как охраняется стена, достаточно ли на ней боеприпасов, не дремлют ли дозорные. Каждый час он обходил ее. Забыл, когда и спал.
Окончил обход у дальних башен над шумевшим, впадающим в Эру Эвьером. Ранее он никогда не замечал, как он шумлив. Сейчас же слышал даже, как шелестит тростник на его берегах. Вглядывался в лагерь норманнов. Он казался совсем близко. Со стены Далмаций даже мог разглядеть их, сидевших у костров. Вдали на реке слабо темнели силуэты драккаров. Аббат задумался, глядя на них. Сколько еще норманны будут стоять под Шартром? И где, черт возьми, его герцог?
Рядом беззвучно возникла фигура в плаще. По светлым косам, вьющимся из-под капюшона, он узнал Снэфрид. Язычница порой приходила на стену, но не просто так, а на свидание со стражниками. Один раз Далмаций застал ее, спаривающуюся с одним из дозорных.
Нет, это было не один раз, чаще. Казалось, Агате из Этампа доставляло удовольствие предаваться плотским играм, глядя на лагерь норманнов. И сейчас, поняв, зачем она пришла, Далмаций глухо приказал ей убраться. Но вместо ответа она лишь шагнула к нему, распахнула плащ. Под ним было только голое тело, слабо белеющее во мраке выпуклостями и изгибами. Далмаций глядел на нее, как завороженный. Почувствовал, как напряглась плоть.
– Ну же, аббат, – негромко подзадорила его финка. – Или я стара для тебя, или ты превратился в евнуха?
Они сошлись прямо меж зубьев стены. Женщина урчала и выгибалась, Далмаций задыхался. Грех, грех… Но какое облегчение он испытал!
Проходивший мимо страж понимающе покашлял в кулак. Далмаций медленно опустил сутану. Вздохнул облегченно. Снэфрид улыбнулась в темноте, блеснув зубами.
– А ты не так и стар, поп. Я благодарна.
Они стояли в темноте, глядя на лагерь. Далмацию следовало бы теперь ее прогнать, но финка заговорила первая, кивком указав на лагерь викингов.
– Ты видишь, сколько костров в этот вечер, поп? И сколько людей не спит. Готова поклясться, что завтра они опять пойдут на штурм.
У Далмация перехватило дыхание. А ведь эта женщина права. Необычное оживление среди норманнов могло быть лишь подготовкой к штурму. И эти огромные силуэты осадных башен, выступающие из мрака, как чудовища ада… Они уже готовы, а ему, Далмацию, еще ни разу не доводилось видеть их в действии. Он только знал из описаний древних свитков, как они опасны. Такая башня вплотную подходит к стене, и осаждающие перебираются по ней на стену, как по мосту. Первые обычно погибают, но за ними следуют все новые и новые… И, спаси Создатель, что тогда будет в Шартре, когда город так ослаблен, когда его жители отчаялись и разуверились, а подмоги все нет и, похоже, не будет совсем.
Далмаций вглядывался со стены в лагерь противника. Движение, копошение, непрекращающаяся суета… При отблеске костров на таком расстоянии трудно разглядеть что-либо конкретное. А вот Снэфрид словно видела. В ней было нечто странное, темное. Она ничего не боялась – ни боя, ни оспы, смело расхаживала по городу, равнодушно глядела на похоронные процессии.
Далмацию самому частенько приходилось бывать в гуще людей, но даже то, что он, по совету Гвальтельма, натер ранку жидкостью из пустулы выздоравливающего, не лишило его страха перед болезнью. Пока это помогало, и ни он, ни те из воинов, что последовали его примеру, не заразились. Однако заболевших все же было слишком много, и люди были ослаблены, разуверились, больше думали о заразе, чем об осаде… Если норманны предпримут новый массированный штурм…
Молодой месяц вверху был тонок, как тростник, по небу проносились легкие тучки. Гул в лагере осаждающих говорил, что новый день будет страшен. Сновали вереницы факелов, слышался лязг пилы, стук молотов. При свете костров норманны точили оружие. Если они были готовы, значит, и защитникам пора готовиться. А сейчас, когда большинство из них находятся в соборе и молят о чуде… Чудо! Далмаций глядел вперед, в темноту. Где же подмога? Если ее не будет, то какое чудо спасет Шартр?
Далмаций вновь взглянул на Снэфрид. Она тоже пристально смотрела в сторону лагеря.
– Видишь, поп, человека в светлой шапке, который ходит вокруг осадных башен? Это поклонник Аллаха Халид. Он проверяет башни перед пуском их в дело. Он хорошо разбирается в этом, и Ролло не зря возвысил его. А этот звук… Да ты, никак, не слышишь, поп? Это точат оружие. А огни за деревьями рощи? Вчера их не было. И я думаю, что сейчас там приносят жертву богам – Одину, дарителю побед, Тору – покровителю войны, и даже Локи, этому любителю коварства и зла, которого также необходимо задобрить, чтобы он не сыграл злой шутки со своими же, а приберег весь запас коварства для вас, христиан.
Улавливаешь эти запахи Далмаций? Топленого сала с золой. Я знаю это варево. В него опускают на миг клинок, и тогда его легче вогнать в чешуйчатый панцирь. Клинок всегда остер, а вот лезвие – скользкое, маслянистое. А это варево, чей дым я слышу так ясно. Знаешь, что это такое?
Далмаций не чувствовал ничего. Он, угрюмо насупившись, слушал предостережения Снэфрид о похлебке из зерен белены с добавлением других возбуждающих трав, отведав который воины становились словно берсерки, неустрашимые и непобедимые, рвущиеся в бой, ничего не опасающиеся в своей жажде побеждать и убивать. Ролло редко прибегал к такому способу, но, видимо, его уж очень задела за живое неудачная осада Шартра, раз он решился на подобный шаг.
Далмаций молчал, не желая выказать женщине страха. Ему бы следовало ее прогнать, но почти интуитивно он понимал, что она, так жаждущая поражения своих соплеменников, приберегает на конец нечто важное. И когда она умолкла, он выжидательно повернулся к ней.
В полумраке она казалась гораздо моложе, но и страшнее. Этот разноцветный взгляд из-под черной накидки капюшона завораживал. И даже то, что она так откровенно и бесстыдно отдалась ему, не лишало Далмация ощущения, что каждый шаг финки продуман, что она не просто ради плотской прихоти отыскала его на стене.
– Почему меня не допускают в сад аббатства святой Марии?
Аббат понял, что она имеет в виду Эмму. Племянницу Роберта хорошо охраняли, она должна была быть в безопасности. Даже от Снэфрид. Аббат Ги, когда Далмаций его навещал, только и справлялся о ней. С одной стороны, Далмация это раздражало. Что, в городе нет иных проблем, как только хлопотать за рыжую принцессу? Но, с другой стороны, ему уже дважды докладывали, что женщина с разноцветными глазами всеми правдами и неправдами хочет пробраться к Эмме.
Далмаций догадывался, какие планы у финки: она не успокоится, пока не разделается с ненавистной соперницей. Этого нельзя допустить, ибо Эмма ценна не только как принцесса Робертинов, но и как заложница. Последняя мысль вдруг вспыхнула в мозгу с предельной ясностью. Ведь Ролло ради нее готов на все.
– Эй аббат, ты разве не слышал моего вопроса?
Он резко повернулся к ней.
– Монастырь – не ковчег, не каждый имеет доступ в него, и какое тебе дело до Эммы? Она под покровительством епископа и…
– Ну же, договаривай, – Снэфрид улыбалась в темноте, блестя зубами. – И она нужна вам как заложница? Мало кто об этом знает, что Ролло готов ради нее на все. Какое тебе еще нужно чудо, поп?
Она удалилась, посмеиваясь.
Далмаций тоже заулыбался. Эта женщина хитра, коварна, опасна, но как умна! Она расположила его к себе, заставила прислушаться и дала дельный совет.
Все то время, что аббат шел во дворец епископа, он размышлял об Эмме. Последняя их встреча оставила у него неприятное впечатление. Он пришел во дворец Гвальтельма, где лекари-монахи обрабатывали его рану на голове, когда на него, еще слабого после вскрытия нарыва, прямо-таки с кулаками набросилась Эмма.
– Убийца! – кричала она и отбивалась от удерживавших ее монахов. – Злодей, худший, чем рога дьявола! Ты убил Бьерна, ты наслаждался казнью раненых и связанных. Все, что ты можешь, трус, так это убивать пленных.
Ее уволокли, но в больной голове аббата ее крики еще долго раздавались мучительным звоном. Хотя чего еще ожидать от этой бабы – она уже нормандка и только и думает, что о своих. Дуода позже рассказывала, что Эмма весь день прорыдала, все время вспоминала скальда Бьерна и грозилась, что норманны сумеют отомстить за него.
У Далмация забот хватало и без Эммы, но все же он усилил ее охрану. От этой бешеной девки ожидать можно было чего угодно, даже побега. Конечно, Дуода и пятерых, как Птичка, может заломать, но рыжая девка расположила ее к себе и хитростью обведет вокруг пальца, а Дуода к тому же вся в хлопотах за своего щенка Дюранда. Ведь женщины, когда дело касается их отродья, становятся на редкость бестолковыми. Сегодня он сам был свидетелем этого. А у рыжей к тому же сын остался в Руане. Не дивно, что в ее хорошенькую головку могут прийти мысли о побеге. Поэтому ее охраняли. И не только от Снэфрид.
Епископа Далмаций нашел в соборе. Собор был полон до отказа. Когда Далмаций вошел туда, уже начались ночные песнопения. Уходивший вперед проход нефа и пространство вокруг алтарей были забиты людьми. Горели сотни свечей. Церковные служки собрали их у молящихся и надевали на поставицы в виде остроконечных горок.
Воздух был спертый, тяжелый от запаха горящего воска и дыхания толпы. Религиозный пыл молящихся отчаявшихся людей, пораженных к тому же гибелью своего святого, словно переполнял пространство храма, дрожал в воздухе. Солдаты, нищие, горожане, женщины с детьми – казалось, сегодня весь город пришел сюда, чтобы молить, уповать, ждать чуда.
Далмаций невольно проникся эти чувством, словно что-то дрогнуло внутри, буквально осел на колени, молитвенно сложил руки. Религия для этого вояки в сутане была чем-то, о чем он, отягощенный мирскими заботами, забывал, как, носясь в седле, пропускал проведение службы. Она словно всегда находилась у него за спиной, но он забывал оглядываться. Сейчас же он проникся верой.
– Боже, всеблагой и правый, всякого зрит твое око… Помилосердствуй! О, великий и всемогущий, преклонись ко мне!..
И когда грянул хор, поп подхватил третий псалом Давида, который тот пел, когда бежал от Авессалома.
Рядом закашлялся калека. Кашлял долго, и этим словно вывел Далмация из религиозного транса. «Боже, сколько мне еще надо сделать. Боже, помоги мне!»
Он встал, широко осенив себя ладонью, вышел боковым приделом, переступая через ноги верующих, через тела больных и калек. Запахи толпы смешивались с ароматами курений, гной больных – со смазкой оружия вооруженных вавассоров. Далмаций почти дошел до ризницы, из-за колонны сделал знак епископу. Тот двигался величественно, важно, передал серебряную дарохранительницу клеврету. Весь в усыпанной каменьями ризе, в невысокой раздвоенной посредине митре с драгоценным ободком, обвивающим чело, подошел, опираясь на высокий посох.
– Негоже вам отрывать меня, Далмаций. Люди готовы, и ко времени вергилии черная Мадонна в покрывале предстанет пред очи верующих.
– Очень хорошо, преподобный. Однако Мадонну можно вынести на стену, дабы и язычники узрели ее. Ибо они уже готовы к штурму и завтра нам необходимо чудо Пречистой, чтобы удержать их.
Гвальтельм странно поглядел на аббата.
– Христиане чтут и верят в свою святыню. Как и я, недостойный. Однако эти варвары… Что для нехристей наши святыни?
Греховные слова для иерарха церкви, однако Далмаций согласно кивнул, почти машинально потрогал повязку на лбу.
– Святыня необходима для христиан. Она укрепит их дух и веру. А для язычников мы покажем их рыжую красотку. Пусть сам Роллон увидит, что ждет мать его наследника, ежели он не отступит. Я лично буду идти за ней, направив копье ей в спину. Они уже знают, что я велел казнить людей, и поймут, что меня ничто не остановит. Рискнет ли Роллон своей шлюхой, если поймет, что ей угрожает? Ведь ради нее он готов на все. Ну а если не выйдет… Если меня снимут стрелой, то пусть за меня докончит дело разноглазая язычница и пронзит рыжую острым наконечником. Она не дрогнет!
В его словах были усталость и решительность. Гвальтельм поглядел на него с невольным уважением. Понимал: то, что задумал аббат, может сработать, как и понимал, чем рискует Далмаций, вызывая на себя гнев Роллона.
– Да будет с нами милость небес. Я велю Дуоде, чтобы она приготовила Эмму.
Эмма спала, когда ее растолкали и велели собираться. С удивлением глядела на епископа. Вчера он был сам не свой из-за болезни сына. Сейчас же собран, сосредоточен. Велел Дуоде обрядить пленницу в светлое, броское платье.
– А косы не заплетай. С такой гривой она будет заметнее.
Он вышел, решительный, собранный. Дуода, сама еще сонная и измученная переживаниями за сына, ничего не понимала. Послушно одела молодую женщину в белое платье, расчесала ей волосы. Эмма чутко прислушивалась к шуму города – колокола звучали звонко и торжественно. Когда совсем рассветет, опять будут бить в стену тяжелые камни, и она будет вздрагивать от каждого удара и ожидать то ли освобождения, то ли известия о новых смертях.
Она совсем измучилась за последнее время. Казнен ее друг Бьерн, и эта рана болью утраты еще кровоточит в душе. Ги болен, и тревога за него гнетет. И ноет в сердце тоска за сына, давит напряжение за судьбу Ролло. Да, теперь ей совсем не до смеха, не до веселья. Забытая лира одиноко лежит в углу, а сама Эмма и не припомнит, когда в последний раз улыбалась.
Явился Далмаций, оглядел ее и довольно кивнул. Сам в чешуйчатой кольчуге поверх сутаны, на голове – яйцевидный шлем с широким наносником, словно делящим лицо надвое. Глаза воспалены, на щеках – двухдневная щетина.
– Идем, Птичка. Сегодня многое решится как для тебя, так и для нас.
Эмма еще ничего не понимала. На аббата глядела затравленно, с ненавистью. Он грубо толкнул ее к выходу. Прежней учтивостью не пахло и в помине. Появилась стража. Эмма вздрогнула, увидев среди своих охранников Снэфрид. У той было невозмутимое лицо, но рот так и змеился в подобии улыбки.
Тут Эмма запротестовала, стала требовать объяснений, грозиться, что пожалуется герцогу. Тщетно. Далмаций и бровью не повел, когда Снэфрид навела на Эмму острие меча и кивком головы указала на калитку в ограде сада.
В предутренней мгле гудели колокола. Эмма замерла, увидев, что площадь перед собором полна народу. Разносилось церковное пение, и люди падали на колени, рыдали, протягивая куда-то руки. Эмма сама опустилась на колени, когда увидела процессию со статуей Мадонны. Она была такой крошечной – чуть больше трех локтей, темной, с чеканным профилем, как у римских статуй. И прекрасной. Белое покрывало ниспадало с ее темного образа и, казалось, от него нисходит сияние. Чуть покачиваясь, она плыла на носилках, какие с величайшей осторожностью несли одетые в белые одежды клевреты. Дьяки размахивали дымящимися кадильницами, слышалось пение «Богородица, Дева, радуйся!».
Картина казалась необычно величественной. В предутренней мгле, где еще в руках многих горели факелы, была видна запрудившая площадь толпа: люди сидели на крышах, выглядывали из окон, облепили каждую выпуклость на фасадах домов. Многие плакали и находились точно в трансе. И даже когда послышался удар каменной глыбы в крепостную стену, никто словно бы и не обратил внимания. Люди уже привыкли к этим ударам, да к тому же их ничего не могло оторвать от святыни.
Процессия медленно описала круг по площади и двинулась меж фасадов домов в сторону башни ворот. Эмма почувствовала резкий толчок в спину.
– Иди!
Эмма вдруг не на шутку испугалась. Шла в толпе, оглядывалась. Удары в стену повторялись вновь и вновь, у людей были мрачные, холодные лица, но в глазах сиял решительный огонь. Даже женщины были вооружены. Население Шартра было готово к бою. Монахи спешно исповедовали и причащали бойцов.
Когда процессия уже подходила к башням больших Новых ворот, Эмма заметила какое-то оживление в одном из переулков. Кто-то рвался, кого-то волокли прочь. Ги!.. Эмма опешила, увидев его рябое от оспы лицо.
– Вы не смеете! – успел крикнуть он, но его голос тонул в гимне, какой пела толпа:

О, не оставь нас, Дева, в миг сомненья,
Не допусти рабов твоих паденья,
Из пасти лютой смерти исхити,
Своим святым покровом защити!

– Иди! – вновь властно приказал Далмаций.
И насмешливый, торжествующий взгляд Снэфрид. Одетая, как воин, она шла подле Далмация. Держалась рядом с ним. При свете ее лицо с резкими морщинами у рта и крыльев носа казалось страшной гримасой.
Шествие остановилось. Мадонну в покрывале подняли повыше. Епископ Гвальтельм забрался на подпирающую ворота баррикаду. Выглядел торжественно даже среди этого нагромождения камней и бревен. Раздвоенная митра фиолетового цвета сверкала над его хмурым и значительным лицом. Складки ризы цвета аметиста спускались до подошв, от чего он казался выше. Рука покоилась все еще на перевязи в тон платью. Другой рукой он поднял золотой крест с рубинами.
– Дети мои, сегодня у вас великий день! Святая Дева Пречистая зрит на вас – и вы можете заслужить ее благоволение, если возьмете мечи и отстоите град ее от орд богопротивных язычников. Мы – воинство Христово, наша война справедлива и священна. Каждый из вас, кто прольет свою кровь – заслужит царствие небесное! Каждый, кто останется жив – омоется в крови варваров от грехов. Великие святые воины – Моисей, Иисус Новин, Давид – пусть послужат примером для вас. Убивайте, убивайте – и пусть слава о деяниях ваших послужит примером для детей и внуков ваших. С нами Бог, Пречистая Дева и все святые! Вспомните о бесстрашной смерти Спасителя на Голгофе, берите ваше оружие, как некогда Он взял крест, чтобы идти на лобное место, молитесь, идите на стены и ищите там вашу Голгофу.
Он говорил все громче и громче по мере того, как поднимался шум вокруг и усиливался гул, идущий из-за стены. А потом был удар, сотрясший, казалось, всю надвратную башню до основания. Это ударил таран. Епископ даже как будто покачнулся, но выпрямился, что-то кричал, подняв крест. Полы его ризы развевал ветер, свет вставшего солнца был тусклый, по небу неслись тучи, раздавался гул, ужасающий рев толпы, крики, вой. Люди бежали на стены, над котлами со смолой взлетал черный дым. На стену поднимали на веревках корзины с тяжелыми, вывороченными из мостовых булыжниками.
Эмму схватили за руку, прижали к стене. Прямо перед собой она увидела темное лицо черной Мадонны, единственной, кто оставался спокойным в поднявшейся суматохе, ибо даже дьячки с кадилами скорее не покачивали ими, а дергали, едва не порываясь кинуться бежать со стены. Кругом была всеобщая сумятица, но и, как ни странно, порядок. Ибо все выполняли организованные действия: передавали дротики и копья; стоя цепочкой, подавали булыжники для метания; поддерживали пламя под котлами. Вверху, на стене, хлопал ремень баллисты, что-то кричали люди. Сверху воины-франки зажигали вязанки с хворостом, кидали их на головы норманнов, пытались подпалить таран. Но, прикрытый сверху двускатной крышей, он был неуязвим, как и раскачивавшие его на цепях, бившие в ворота норманны.
Эмму затолкали куда-то в простенок между домов, поручив охранять двум вавассорам. И Снэфрид. Когда финка медленным жестом достала секиру, Эмме показалось, что ее смертный час настал. Но Снэфрид лишь глядела на нее, похлопывая широким лезвием по голенищу сапога. И ее спокойствие словно еще сильнее пугало Эмму. Отвернувшись, она упала на колени, сложив ладони. Глядела только на темное спокойное лицо Мадонны, и сквозь слезы Эмме казалось, что белое покрывало сияет небесным светом.
Вновь ударил таран, потом еще, еще. Гул оглушал – гремели рассыпавшиеся о стены города камни, звучал громкий тугой звук размеренных ударов тарана. Среди всеобщего шума эти звуки напоминали биение огромного невидимого сердца. Поначалу тяжелые, забаррикадированные и плохо окованные железом ворота держались, но постепенно железо стало гнуться, корежиться, обнажая скрытое под ним дерево.
Эмма, как в бреду, видела, что на стену подняли исходивший черным дымом котел, слышала, что от грохота тяжелого била сотрясается стена, беспрерывно снуют какие-то люди, уносят раненых… И еще она различила тяжелый однотонный скрежет, словно что-то тяжелое неотвратимо приближалось к городу.
И тут сквозь завитки дыма она увидела аббата Далмация. Он шел, по ходу что-то объясняя епископу. Когда они приблизились, Эмма разобрала слова Далмация:
– Если эти осадные башни подойдут к стене вплотную, мы не удержим город. Норманны легко переберутся на зубцы. Эти деревянные монстры даже никак не удается поджечь, так плотно их обвешали сырыми кожами. Наши стрелы с горящей паклей еле тлеют в них. И защитники испугались, они бегут в панике со стен.
– Господи Иисусе, – крестился епископ. – Теперь нас спасет только чудотворное покрывало.
– И еще кое-что, – бормотал Далмаций. – Более земное… – Эмма ощутила на себе его взгляд. – Ну-ка, нарядная барышня, – он выволок ее за руку из укрытия. – Посмотрим, так ли уж ценна ты для Роллона Нормандского, как гласит молва.
Она еще ничего не понимала. Увидела, как Гвальтельм словно в трансе опустился на колени перед Мадонной, но уже в следующий миг вскочил. Словно забыв о больной руке, сорвал ее с повязки, взял у одного из охранников копье, а в следующий момент белое покрывало Богоматери заплескалось на нем, как знамя. Темная обнаженная статуэтка показалась Эмме вдруг удивительно маленькой и беззащитной. А вокруг уже пели выстроившиеся в цепочку монахи.

Пойдем и возвратимся к Господу.
Ибо он уязвим – он исцелит нас.
Поразит – и перевяжет раны наши.
Аллилуйя!

Эмма вдруг ощутила резкий укол в спину, оглянулась. Далмаций – суровый, забрызганный кровью, стоял, направив в нее острый наконечник копья. У Эммы от ужаса расширились глаза. Показалось, что Далмаций собирается ее убить. Но он кивком головы велел ей следовать за процессией. Спотыкаясь, путаясь ногами в складках длинного платья, она стала подниматься на стену. Оглянуться боялась. Взгляд Далмация не предвещал ничего хорошего, а откровенная кровожадность в глазах Снэфрид пугала не менее.
Защитники на стене, как завороженные, глядели на белое покрывало Богоматери, опускались на колени. Для норманнов, казалось, был хороший повод для штурма, но и они были поражены странным поведением франков. Лишь те, кто толкал к стене огромные колеса осадной башни, не сразу заметили замешательство. Но вот и они приостановили движение. Глядели.
– Что там происходит? Чего это попы тащат на копье?
Эмма сквозь слезы видела застывший силуэт гигантской, обтянутой кожей, башни. Слышала гул от ударившего неподалеку о стену булыжника. Стена словно завибрировала, и Эмма невольно схватилась за зубчатый парапет. И тут же ей между лопаток уперлось копье.
– Иди или умрешь!
Она шла, как во сне. Сильный порыв ветра разметал ее волосы. У нее даже не было сил убрать их с лица. Шла, спотыкаясь. Все это казалось ей нереальным. Монахи пели. Впереди, на фоне наплывавшей грозовой тучи, светилось в лучах солнца белое полотнище покрывала. Но она глядела не на него.
Викинги стояли. Стояли и франки. Невероятное затишье среди боя. Короткое затишье. Свинцовый, душный предгрозовой воздух. Вспышка зарницы. Отдаленный гром – и снова тишина. Напряженная тишина перед бурей. И предбоевая. Казалось, еще миг, еще удар грома – и все придет в движение. Раздастся клич язычников, башня тронется с места, ударит таран – и железный наконечник пронзит ее насквозь.
Но башня не двинулась.
Ролло сам загородил ей путь конем.
То, что он увидел, поразило его, как молния. Это она, он не мог ошибиться. Ему и дело не было до монахов с их простыней. Но он видел Эмму. И видел, что к ее спине приставлено копье. Он понял, что произойдет, если он не остановит войско.
– Стоять! – закричал он, почти вздыбив Глада, закрывая им, закрывая собой путь викингам.
Сейчас он не думал об измене Эммы, о взятии города, о том, что еще недавно сам грозился убить ее. Смерть его Птички была слишком реальной, он видел ее, казалось, сам ощущал направленное в сердце острие. Если ее убьют… Нет, он не позволит этого! Что угодно, только не это.
– Назад! – кричал он, размахивая мечом и направляя взмыленного жеребца на своих людей. – Назад, ибо, клянусь Одином, я зарублю каждого, кто сделает хоть шаг.
Один раз он уже смог удержать своих людей от штурма. Беспорядочного, спонтанного. Теперь же каждое действие наступающих было продумано. Он сам разработал план – но он был готов отказаться от него, отказаться от успеха и победы, лишь бы только эта фигурка в белом шла дальше, лишь бы не упала, пронзенная, со стены.
Он был как в лихорадке. Мысли проносились в голове с молниеносной быстротой. Шествие уже сворачивало за угловую башню, где все еще шел штурм. Удастся ему остановить своих людей? Может ли один человек остановить войско?
Пришпоривая бока Глада, он несся вскачь, врывался в толпу осаждавших, стегал их плеткой, кричал. На полном скаку налетел на сидевшего верхом Лодина, сбил его. Кони, храпя, взвились на дыбы.
– Стоять! – кричал Ролло. – Назад, будьте вы прокляты!
Люди не сразу понимали, в чем дело. Кидались даже на своего конунга. Ему стоило неимоверных усилий отбиться от них. Слава Богам, кое-кто из его командиров решил помочь Ролло. Трубили отход, кричали команды.
Геллон Луарский, поняв, в чем дело, оказал сопротивление, и Ролло, спружинившись в седле, на полном скаку прыгнул к нему на плечи, они упали, покатились по земле. Но в Ролло словно жила сила десятерых. Он отбрасывал пытавшихся схватить его, ловил повод коня и вновь несся вперед. Остановить штурм! Остановить любой ценой, а после пусть его разорвут на куски.
Последняя башня стояла уже почти вплотную к стене. Ролло кинулся в гущу толкавших ее, разогнал – и башня стала. Люди разбегались от Ролло, его энергия гнала их не менее, чем его плетка. Потом появилися Рагнар, Рыжий Галь, еще несколько викингов верхом. Откуда у них была в руках сеть? Но они набросили ее на Ролло, как на бесноватого, сорвали с коня, навалились сверху, запутывая, пригвождая к земле. Он рвал ее руками, выл в бессильной злобе. Если они сломят его, если продолжат штурм…
Пригвожденный к земле, опрокинутый, он видел, как ввысь уходит огромной глыбой гранитная стена. А там, за разбитыми зубцами, идет она – его сердце, его жизнь, маленькая вероломная Эмма. Белое полотнище вьется на ветру, бредут монахи и она… Смертоносное копье направлено в нее. Если сейчас опять дадут сигнал…
Темные тучи сгущались. Силуэты на стене будто касались их головами. А для Ролло маленькая Птичка с разметавшимися волосами, казалось, заслонила собой весь мир. Как она ярко освещена!.. Ее платье пламенело в отблеске огня, рыжие волосы словно пылали.
Его поволокли прочь, ибо сверху раздался ужасающий треск, загоревшейся осадной башни. Сырые шкуры все же прогорели, и вспыхнул бревенчатый каркас башни. С диким воплем спрыгивали с нее норманны, отталкивали друг друга, устремились к сходням или, полуобгоревшие, бросались в пустоту. Пламя разгоралось все ярче. А совсем рядом на стене пели псалмы монахи.
Когда они уже скрылись за зубчатым парапетом, раздался оглушительный треск. Верхушка башни покорежилась и рухнула, придавив горящими бревнами еще находившихся в ней людей. От тлевших бычьих шкур шла резкая вонь. Как и от горевшей человеческой плоти. Викинги отступали, огонь ревел. Кто-то еще пытался вытащить обожженных или раздавленных. Потом с новым треском, вздыбливая снопы искр, башня стала кособочиться, пока не уперлась в середину стены, вся охваченная пламенем.
Для франков это был час торжества. Покрывало сделало свое дело. Чудо свершилось. Норманны отступили перед святыней.
Далмаций убрал копье от Эммы. Перекрестился. Почти не глядел на бессильно осевшую под стеной молодую женщину. Вокруг шумели франки, обнимались, плакали, кричали. Чудо! Они видели воочию чудо, как их святыня приостановила наступление язычников, как сам Ролло сдержал своих варваров.
Час торжества!
А для норманнов он был часом оскорбительного поражения.
И вновь прогремел гром. И тотчас небеса разразились и, как по сигналу, хлынули, полились, зашумели потоки дождя. Норманны отступали. Они возвращались в лагерь. Озлобленные, недоумевающие, удрученные. А небеса низвергали на их головы и плечи все новые и новые потоки дождя.

9

– Какой участи заслуживает вождь, предавший своих собратьев?!
Выпрямившись, Лодин Волчий Оскал хмуро оглядел собравшихся в палатке ярлов. Лица их были угрюмы. Все глядели на понуро сидевшего на разостланных шкурах Ролло. Он устало обхватил колени, взгляд словно ушел в себя. Тент шатра над головами сотрясался и грохотал под ударами ливня. Пламя в чаше светильника на треноге металось от сквозняков. Но воздух был душный от дыхания собравшихся здесь ярлов, стоял резкий запах мокрых кож и железа. Даже войлок шатра не скрывал беспрерывных вспышек молний. Раскаты грома чередовались один за другим.
Ярлы напряженно молчали. Они познали с Ролло столько побед, они признали его власть, привыкли видеть в нем предводителя. И вот теперь…
Вперед вышел Рагнар Жженый. Его маленькие рысьи глаза под золоченой окантовкой шлема дерзко блестели. Он был даже весел.
– Вы слышите, как неистовствует гроза? Это сам Тор несется по небу на своей грохочущей повозке и машет Мельниром, сыплет молниями. Тор в гневе. Ибо сегодня его клены лезвия отступили перед христианами. И виной всему конунг Ролло. Это он привел нас к городу, у стен которого погибло столько наших братьев. А выходит, все из-за того, чтобы Ролло смог вернуть себе свою женщину. Сегодня же мы все стали свидетелями, как он предал нас, едва она появилась на стене. И я спрашиваю вас – достоин ли такой предводитель нашего доверия?
Ролло медленно поднял голову, глубоко вздохнул, словно приходя в себя. Переводил взгляд с одного лица на другое. Всего в шатер набилось человек двадцать ярлов. Кто был угрюм, кто растерян. Были и такие, кто глядел на Ролло понимающе. А у некоторых в глазах было сочувствие и даже жалость. И это словно подстегнуло конунга.
Он резко встал. Привычным жестом заложил пальцы за пояс, вскинул голову.
– Хотел бы я знать, по какому праву вы хотите судить своего короля?
Его слова были дерзостью, были вызовом. Но иначе он не мог. Эти волки никогда не должны забывать, кто вожак в их стае. Он всегда должен быть первым, он не имеет права расслабиться. Даже если они видели, как он оступился.
– Ну же? – гремел его голос. – Кто посмел поднять голос против меня? Ты, Лодин? Или ты, крещеный Рагнар? Кто еще?
Они узнавали идущую от него волну энергии. Многие опустили глаза. Но не все.
– Ты нахален, как сам Локи, – шагнул к Ролло Геллон Луарский. – Мы все сегодня видели, как ты предал нас из-за своей шлюхи…
– Прикуси язык, Геллон! Женщина, о которой ты говоришь, моя жена, мать моего наследника, ваша королева! И никто не смеет отзываться о ней дурно, если не хочет, чтобы я вогнал мечом его оскорбление в глотку!
– Ты предал нас из-за нее, – не унимался Геллон. – Все видели это. Мы почти взяли город, беру Тора в свидетели!
– Тора? Сам Бог войны остановил нас, ниспослав грозу. Ибо только безумец может продолжать штурм в такое ненастье, когда ветер и вода слепят воинов, когда не видно ни зги, а лестницы становятся скользкими и опасными для подъема.
Конец его речи потонул в оглушительном раскате грома. Ливень, казалось, усилился, застучал по тенту шатра, как барабанная дробь. Град. Несколько крупных градин даже закатились под полог шатра. Норманны глядели на них. Понимали, что Ролло прав, и если не конунг, то сами небеса вынудили бы их остановить наступление.
Про себя Ролло мысленно возблагодарил Тора и пообещал за поддержку принести ему богатые жертвы. Вслух же сказал:
– Вы что, собираетесь наказать меня, казнить на глазах у франков, чтобы тем порадовать их сердца? Но кто возглавит войско? Ты ли, Лодин, так жаждущий победы, или ты, Геллон, рвущийся к власти? Когда-то твое честолюбие привело к разрыву меж нами, и ты бы, конечно, хотел стать главой викингов. Но с чего ты решил, что нормандцы признают своим конунгом луарца? А ты, Рагнар – уж не думаешь ли ты, что так успел прославиться, что при звуках рога крещеного северянина поклонники Одина захотят проливать за тебя кровь?
– Мы бы собрали тинг, – как-то неуверенно вставил Лодин. – Мы выбрали бы достойного…
Ролло рассмеялся.
– И как долго вы решали бы вопрос выбора нового главы?
– Но существуют законы… – настаивал Лодин.
– Наши законы, что столь сильны в земле фиордов, забыты в этих краях. А новые законы – моя воля. До сих пор вы подчинялись им, и пусть кто-нибудь из вас помянет всех богов и скажет, что это были плохие законы, недостойные вас.
Теперь Ролло из обвиняемого превратился в обвинителя. И викинги отводили взгляд, как всегда подчинялись колоссальной силе, которую он излучал. И когда Ролло почувствовал, что они смиряются, он перевел дух. Опустился в складное кресло, как в трон, движением небрежно свисающей с подлокотника руки велел им сесть.
– Клянусь Одином, Тором и рогом Хеймдалля, но я привел вас сюда. Я остановил вас, но я же и впущу вас в город. И произойдет это не позднее, чем этой ночью. У меня есть план, как проникнуть в город и открыть перед вами ворота. – Ярлы переглянулись. Уж не ослышались ли они? И что замыслил конунг? – Но прежде чем я посвящу вас в свой план – мне следует предупредить вас. В Шартре – оспа.
И он спокойно поведал, что этой ночью от двух беглых горожанок узнал, что означают эти костры и запах извести над городом. Франки сжигают трупы умерших и засыпают их тела известью. А колокольный звон над Шартром – это набат по умершим.
Теперь он выжидал. Он мог руководить ими, но не обманывать их. И в любом случае они должны знать, что он им предлагает. И он выжидал, пока не утихнет шум. Ибо они опять заговорили все сразу: одни пришли в ужас, другие, и Геллон больше всех, говорили, что зачем им этот город, раз викинги потратили на него столько сил, а в итоге еще могут и заразиться. Геллон тут же встал, говорил, что он немедленно покинет это проклятое место, и ему и дела нет, что решат о его уходе викинги. Свою славу и богатство он завоюет и в других местах, где нет заразы. И он засмеялся, вздернув подбородок с раздвоенной бородой.
Ролло поднял руку, призывая к тишине.
– Эпидемия в городе началась более месяца назад, – спокойно сказал Ролло. – Когда зараза не распространяется по открытому пространству, то она идет на убыль, и за такой срок сама сходит на нет в одном месте. Слабые умирают, сильные выживают, иных она и вовсе минует. И если мы войдем в город сейчас, нам уже не так и страшна будет болезнь. А монастыри Шартра, их сокровища, богатство горожан – все это будет вашим. Чтобы вы могли жить королями до конца дней. А если ты, Геллон, уйдешь… как уже ушел однажды… Что ж – жаль. Ибо я думал поручить тебе ввести войска в город, когда откроют ворота.
Он увидел, как нервно задергался один из кончиков бороды Геллона. Ролло знал уязвимое место ярла, знал, что сказанным попадет прямо в точку. Геллон честолюбив, а если он введет войска в Шартр, то именно ему будет принадлежать слава покорителя города.
Ну тут Рагнар, недовольный, что вся слава достанется другому, луарцу, резко высказался против:
– Зачем нам спешить и рисковать? Стоит обождать, и ослабленный оспой Шартр сам падет перед нами, как падает с яблони подгнивший плод. Мы добудем богатство, но обойдемся без жертв. Или Ролло не терпится вернуть сбежавшую от него красавицу?
Последняя фраза – как пощечина. Но Рагнар понимал, что после того, как Ролло ради Эммы, едва не обезумев, останавливал штурм, он вполне может поиграть на его нервах. Шутка, с одной стороны, издевка – с другой, но и напоминание викингам, что Ролло все же пошел против них ради своей женщины.
Ролло побледнел, но сдержался. Видел, что половина его ярлов поддержали Рагнара, но другие были возмущены подобной выходкой. Горячий Галль так и подскочил, его лицо покраснело.
– Не тебе, датчанин, столько раз предававшему норманнов, упрекать Ролло. Мы еще не забыли, как ты сам, как щенок, бегал за Белой Ведьмой.
Все вмиг загалдели. Кто принимал сторону Галля, кто выступал за Рагнара. Казалось, ярлы забыли, зачем собрались, шумели так, что не заметили, когда и закончилась гроза. Того и гляди схватятся за оружие. И тут кто-то крикнул:
– Глядите!
Только сейчас они почувствовали запах горелого мяса. Замерли. Ролло спокойно глядел на них, опустив руку на уголья треноги светильника.
– Я клянусь вам, что блюду ваши интересы, когда спешу со сдачей Шартра.
Божья клятва. Ее не нарушают. И та выдержка, с какой конунг держал ладонь в огне, подтверждала его правоту.
Первый не выдержал Лодин и резко оттолкнул руку конунга в сторону. Дышал так, словно сам испытал боль.
– Я верю тебе, Рольв. – И он медленно опустился перед ним на одно колено.
А потом они все. Последний опустился Рагнар, словно нехотя. Ролло оглядел их склоненные головы. Он добился своего, доказал, что достоин властвовать над ними. Рука болела… Ладонь вся взбугрилась волдырями. Он старался не замечать запаха собственной горелой плоти. Оглядел склоненные головы, и у него кольнуло сердце. Да, он опять взял их своей силой, своей волей. Они опять готовы признать его. Хотя он шел сегодня против них. Ради женщины, которая ему изменила…
Он не стал думать об этом. От этих мыслей он может вновь ослабеть. А сейчас ему должно оставаться сильным.
Резко тряхнул головой, отбросив с лица волосы. Потом сделал короткий жест здоровой рукой – приказ подняться. Он подчинил их, но не должен унижать.
– Я не хочу, чтобы вы верили мне на слово. Поэтому сообщаю, что узнал. В городе ждут подмоги. Ждут давно. Я не знаю, что удерживает герцога франков, но он может явиться в любой миг. Поэтому нам надо спешить. Город будет наш – я обещаю. И не позднее, чем сегодня. А теперь слушайте.
Он сел в кресло. Свесил обожженную правую руку. Левая привычным жестом легла на рукоять Глитнира. Он заговорил. Ярлы слушали. План был дерзок, но обнадеживал. И они верили ему.
– А моя жена… – закончил Ролло. – Пусть это будет моя забота. И только мне решать, как с нею поступить.

* * *

Одно из крыльев богадельни аббатства Святой Марии заходило в сады монастыря. Здесь еще с начала эпидемии оспы в Шартре были изолированы с грудными детьми наиболее знатные горожанки. Изолированы даже без прислуги, ибо она могла принести инфекцию. И знатным дамам приходилось все делать самим – и стряпать, и стирать, и ходить за детьми. Малышей было больше, чем женщин, они хныкали в люльках, те, что постарше, расползались по полам, как жучки. Женщины сбивались с ног, следя за ними. У некоторых от волнения и усталости закончилось молоко. Пришлось попросить монахов выделить им двух-трех ослиц. Ослиное молоко жирное, питательное – дети охотно ели его. Засыпали.
Порой к изолированным женщинам приходила огромная Дуода. Одним махом подвешивала на крюк полный котел воды. Женщины обступали ее, расспрашивали о новостях. Однажды Дуода пришла не одна, а с рыжей гостьей Гвальтельма. Женщины узнали, что ее зовут Эмма и она родня Робертинов. Она нравилась им. Приветливая, живая. И с детьми умела обращаться.
Но было в ней и нечто безмерно возбуждающее их любопытство. Ее всегда охраняли два-три вооруженных вавассора. От кого? Горожанки стали замечать, с каким напряжением вслушивалась Эмма в шум осады, и когда они крестились и плакали от страха, она улыбалась. А потом они выведали, что она долго прожила в Нормандии – земле, где владычествует этот безбожник Ролло.
Лишенные всякой связи с внешним миром, они наперебой расспрашивали ее. Она отвечала немногословно, но ни разу не сказала о норманнах ничего плохого. И женщины терялись в догадках. Собирались в кружок, болтали. Но когда появлялась Эмма, были с ней приветливы. Была в ней какая-то располагающая сила. Даже дети тянулись к ней. К своему удивлению, они узнали, что и у нее есть ребенок, но далеко, и она очень тоскует за ним. Больше им ничего не удалось выведать. Следили, как она пеленает малышей, поет колыбельные тем, что постарше. А когда берет на руки кого-нибудь из них, то порой не может удержаться от слез.
Когда начался последний штурм, она не пришла. Одна из болтушек возбужденно поведала, что видела, как Эмму увели под конвоем. Сам Далмаций приходил к ней. И женщины терялись в догадках. Одна даже осмелилась предположить, что Эмма и есть та графиня из Байе, что жила в греховной связи с язычником Роллоном. На нее замахали руками. Как же, станет родственница самого герцога жить с богомерзким норманном. Отчего же богомерзким? Говорят, этот Ролло весьма пригож и лицом и статью.
Их разговор был прерван шумом осады. Теперь было не до разговоров. Женщины были перепуганы, дети плакали. Шум стоял неимоверный. А потом началась гроза. Повеяло долгожданной прохладой, пошел дождь. Дети стали засыпать, а женщины то молились, то гадали, отчего вдруг стало так тихо.
Неожиданно одна из них встрепенулась.
– Глядите – Эмма!
За полукруглой аркой двери сквозь колышущуюся пелену дождя они увидели ее, медленно бредущую через колышимый ветром сад. Она брела, словно не замечая непогоды, на отклики женщин никак не реагировала. А когда пошел град, одна из горожанок не выдержала, накинула на голову покрывало и побежала за Эммой. Почти силой втащила ее под кров.
– Ну что же ты, милая! Гляди, на тебе ни единой сухой нитки нет!
Карие ланьи глаза молодой женщины словно запали. На мокром лице не было ни кровинки. Женщины захлопотали вокруг нее, посадили к огню. Расспрашивали. Что она видела? Как норманны? Много их убили? А франки?
Эмма поглядела на них странным взглядом.
– Я вас ненавижу! Всех. Всех франков.
Они отшатнулись. Переглянулись недоуменно. Даже стали креститься. Она была как заколдованная. Словно и не их приветливая Эмма. И все повторяла:
– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – Потом без сил сползла со скамьи. Затихла.
Перепуганные женщины послали за Дуодой. Не сразу и нашли ее. Дуода находилась в лекарне с сыном. Но, узнав, что случилось, тут же прибежала. Взяла Эмму на руки, как ребенка, отнесла во флигель. Долго возилась с ней, пока не привела в чувство. Но и тогда Эмма была как неживая. На все попытки Дуоды разговорить ее, заставить поесть или выпить хоть глоточек молока, никак не реагировала.
Дуода совсем забеспокоилась, и когда закончился ливень, побежала искать Гвальтельма. Но епископу было не до нее. В городе был праздник. Горожане сегодня воочию видели, как их святыня сотворила чудо. Норманны прекратили наступление, они отошли, не осмелились посягнуть на покрывало Пречистой Девы Марии. Люди ликовали. Из уст в уста передавалась еще одна новость. За день в городе не умерло ни одного больного. Воистину, небеса вернули им свою благосклонность! И франки поздравляли друг друга, обнимались, шли в церковь.
Собор города был полон до отказа. Епископ справлял торжественное богослужение. В перерыве между службами выслушал взволнованную Дуоду. Лишь отмахнулся. Какое ему теперь дело до рыжей! Ничего, отоспится, и все пройдет. Пусть лучше скажет, как обстоит дело с их сыном. Ему легче! И то слава Богу! Пусть Дуода лучше беспокоится о нем, нежели об Эмме.
Его настроение передалось и Дуоде. Она повеселела. Хотела было вернуться к Эмме, но передумала, свернула в сторону лекарни, пошла к Дюранду. Сын-то для нее куда важнее этой рыжей. Та сама отойдет.
Эмма же долго лежала, глядя в сводчатый потолок. Лишь когда отзвонили к вечерней службе, встала. Есть не хотелось. Она медленно оделась. Волосы завязала по нормандски – высоким узлом на затылке, спустив пышный хвост на спину. Зажгла свечу. Сидела у открытого окошка, вглядываясь во мрак ночи.
После грозы стало прохладно. Веяло ароматом мокрой древесной коры, сырой землей. Дуоды все не было, но Эмма и не хотела никого видеть. Застывшим взором вглядывалась во мрак. Ролло… Сегодня она видела его, видела, как он остановил атаку, как сам кидался на своих людей. И все ради нее. Она помнила, как его опутали сетью, стащили с коня. Что с ним? Что они хотят от него? Ей хотелось верить, что ее викинг сумеет постоять за себя. Что перед ним все его люди? Да и франки тоже. Они вон ликуют, славят свою святыню, спасшую город.
Но Эмма больше не верила и в чудо покрова Богоматери. Это не она спасла Шартр от нашествия, а любовь варвара к своей Птичке. Эмма ощущала гордость за их любовь. Но и боль, стыд, отчаяние. Она тихо стонала сквозь сцепленные зубы. Ролло на все пошел ради нее. Она же… Она предала его.
Теперь она с ясностью вспомнила все, что привело к разрыву между ними. Где она оступилась? Она допускала одну ошибку за другой. Она не повиновалась Ролло, несмотря на его запрет ехать в Эвре, ушла в лес. Потом позволила уговорить себя Роберту. Что она могла сделать? Она даже не попыталась бежать. Как? Неважно, как. Она ведь и не пробовала. Она все еще была обижена на Ролло, уязвлена ревностью. И ее больше волновало, придет ли он за ней, докажет ли, что она все еще дорога ему. Да, ей хотелось доказать ему, что она сильнее его, что не потерпит измены.
Ей хотелось подчинить его, заставить креститься. Теперь ей ничего этого не нужно. Только бы вновь быть с ним, прильнуть к его груди, ощутить то счастье, какое он ей давал. О, какое это было счастье!.. Ролло – она готова была на коленях вымолить его прощение. Ибо она знала, что он любит ее. Ради ее спасения он переступил сегодня через последнюю черту, через самое важное, что было ему дорого в этой жизни, – через авторитет своей власти. Да, она теперь убедилась в том, в чем сомневалась, и теперь ей хотелось лишь одного. Умолять его просить, рыдать – только бы он простил ее, только бы сегодняшним своим поступком он не повредил себе, только бы опять они были вместе.
Она вздохнула, как всхлипнула. На дворе совсем стемнело. Деревья шелестели влажной листвой. Ударил колокол, возвещая полночь. В городе стих шум, лишь лаяла вдалеке собака да слышались отдаленные оклики часовых на стенах. В саду было тихо. При свете горевшей у креста лампады она различила, как монахи попарно прошествовали в часовню. Один силуэт словно бы отделился, остался стоять у креста. Или он стоял там давно?
Она вгляделась. Что-то знакомое было в этой осанке, коротко подстриженных волосах, в том, как он стоял, глядя на ее окно. Она узнала Ги. Она вытерла глаза, перевела дыхание. Улыбнулась темному силуэту, даже обрадовалась. Ги выздоровел. Слава Богу! Она ведь столько молилась за него. Ги – ее друг. Ее поклонник. Впервые эта мысли не вызывала в ней тайного ликования. Но ей вдруг безумно захотелось выйти к нему. Ей так нужно с кем-то поговорить, поведать кому-то о своей тоске.
Она была удивлена, когда заметила, что Дуода, уходя, забыла запереть дверь. По-видимому, она считала, что пленница не в том состоянии, чтобы куда-то идти. Да и куда она могла уйти? Она в Шартре, как в ловушке. Кругом франки, кругом охрана, высокие стены. А у нее – Птички – даже нет крыльев, чтобы преодолеть эту преграду, полететь к милому.
Она осторожно толкнула дверь. Стала спускаться по наружной лестнице. Охранников внизу не было. Она не сразу их заметила под одной из галерей монастырских построек. Они о чем-то разговаривали с монахом, смеялись. Из рук в руки передавали мех с вином. Эмма неслышно спустилась в сад, по росистой траве пошла к Ги.
Молодой аббат замер, увидев ее перед собой. Шагнул было к ней, потом отступил.
– Нет, не подходи. Я уже не болен, но тебе нет нужды видеть меня.
Она остановилась в двух шагах.
– Ох, Ги, какая мне разница, как ты выглядишь. Разве я все еще та девочка, что засматривалась на тебя в праздник мая? А то место, что ты занимаешь в моем сердце, та сестринская любовь, что я к тебе испытываю… Какое мне дело, что сделала с тобой оспа? Милый мой Ги! Как я рада, что ты жив!
Она взяла его руки в свои. Он стоял понуро.
– Они не имели права так поступать сегодня с тобой. Они прикрывались твоим телом, как щитом!
В его голосе звучал гнев. Тот гнев, что довел ее сегодня до состояния шока. Гнев и страх. Но Ролло доказал, что ей нечего бояться. И сейчас она при мысли об этом испытала нечто, похожее на тихую радость. Вздохнула.
Ги по-своему истолковал ее вздох.
– Прости меня, Птичка. Прости, что не смог защитить тебя. Я пытался…
– Я знаю. Я видела.
– Я ничего не мог, – как в трансе повторил Ги. – Они все решили без меня. Они просто оттолкнули меня и заперли. Но позже я пошел к Далмацию и сказал, что поведаю обо всем герцогу Нейстрийскому. Далмаций лишь смеялся. Твердил что-то о чуде с покрывалом. Пьян был, как свинья.
Они стояли какое-то время в тишине. Было удивительно тихо. Город, полный людей, воинов, животных – затих после бурного дня. Далекая перекличка часовых казалась чем-то незаметным за шелестом листвы. Где-то раздался звук, издаваемый летучими мышами, одиноко завывала собака. Из часовни вышли монахи. Ги с Эммой непроизвольно отошли. Стояли теперь возле самого креста. При свете пламени лампы, освещавшей подножие креста, Эмма отчетливее различал лицо Ги, страшные рубцы на нем, красные пятна на коже, когда-то бывшей гладкой и смуглой, как бархат. Со временем они станут не так заметны. Но сейчас… Он заметил сочувствующее выражение у нее в глазах.
– Не смей на меня так глядеть! Я – ничтожество. Ведь я сделал все возможное, чтобы вырвать тебя от норманнов, а оказалось, что среди франков тебе приготовлено лишь заключение и опасность. Они держат тебя под замком, они прикрываются тобой. А я… Что я могу?
Свет лампады у креста освещал его искаженное лицо. Потом оно стало спокойным, но неожиданно он сильно сжал ее руку.
– А он молодец… Этот твой Ролло. Мне рассказали, что он сделал ради тебя. Теперь я понимаю, за что ты его полюбила. Ему все нипочем. А они думали его крестить, поставить на колени. Герцог Роберт… Где он? Он уже небось и забыл о своих планах, изменил их в угоду каким-то политическим расчетам. Ролло же последователен до конца. Он любит тебя – и все тут. И он достоин самой красивой женщины франков. Благослови, Боже, вас обоих!
От этих слов Эмме стало и хорошо, и больно. Она тихо заплакала, слезы так и текли из ее глаз. Ги не сразу заметил это. Его же отвлекало что-то иное, какой-то шум, вскрик, голоса. В саду шумели под ветром деревья. Мутный месяц слабо светил сквозь дымку. Ги оглянулся. Нет, все тихо. И тут он увидел рядом заплаканное лицо Эммы, и жалость, нежность к ней переполнили его душу.
– О, нет… Радость моя, Птичка…
Забывшись, он нежно привлек ее к себе, и Эмма задрожала, тихо всхлипывала у него на плече. Ей так нужны были сейчас чье-то участие и поддержка. А плечо Ги было таким крепким, надежным. Он ласково погладил ее по волосам, шептал утешительные слова. Ей так нужны были сейчас чьи-то доброта и сила.
Постепенно она успокоилась. Тепло объятий Ги, шелест листвы, тишина умиротворили ее. Она чувствовала себя в кольце надежных рук. Но постепенно она пришла в себя. В мозгу даже засвербила неприятная мысль об оспе. Она опасалась ее не меньше других. И ее пугала не столько смерть, как возможность остаться обезображенной. Как она тогда покажется Ролло?
В груди шевельнулся отголосок гадливости.
– Пусти меня, Ги.
Он словно застыл. Ей пришлось приложить усилие, чтобы разнять кольцо удерживающих ее рук.
– Ги…
Он не глядел на нее. Был странно напряжен. Глядел на что-то у нее за спиной. Она оглянулась.
Позади их неподвижно стояла мужская фигура.
Эмма не поверила своим глазам. Даже во мраке она узнала его. Это был Ролло.

* * *

Ролло дождался, когда в Шартре отзвонят колокола. Совсем стемнело. В лагере викингов костров было мало, так как франки не должны были заметить, что их противники готовы к выступлению.
Ролло последний раз обошел свое войско. В темноте еле различал лица воинов. А город был освещен и шумен в своей неприступности. Черные, покореженные, с разбитыми зубьями стены стояли монолитом. Ролло правильно рассчитал – сегодня в городе празднуют победу и бдительность ослаблена. Франки вряд ли решат, что северяне осмелятся предпринять новую попытку нападения до утра.
Ролло набрал полные легкие свежего влажного воздуха, резко выдохнул. Пора! Он вернулся к палатке, где его ожидали пятеро отобранных им викингов. Среди них был и Лодин. Волчий Оскал сам вызвался сопровождать Ролло. Чувствовал себя виноватым перед ним и хотел лично участвовать в опасном предприятии. Ролло не перечил. Сейчас было не до сведения счетов, а Лодин опытный воин. К тому же ловок и трезв разумом. Однако Ролло нахмурился, когда увидал среди ожидавших Рагнара. Тот тоже выявил желание пойти с Ролло.
– Мне нечего делать в лагере, где всем распоряжается Геллон. И я должен убедиться, что ты предпринимаешь этот шаг, чтобы впустить нас в город, а не просто задумал похитить свою рыжую.
Ролло гневно взглянул на него, но сдержался. По сути, Рагнар сказал то, о чем подозревают и другие. Поэтому Ролло не стал препятствовать. Им не повредит, если с ними будет на одного человека больше. К тому же, если с ним будет датчанин, это усыпит подозрения тех, кто сомневается.
Было решено идти без доспехов, чтобы их звоном не привлечь к себе внимание. Ролло отдал кольчугу Риульфу. Мальчик был взволнован.
– Я буду молиться за вас. Всем богам.
Ролло лишь взлохматил ему волосы. Понимал малыш, на какое опасное предприятие идут ярлы.
– Если я не вернусь, позаботься о Гладе.
Они разделись до пояса, измазали себя влажной глиной, чтобы быть менее заметными. Пошли, не оглядываясь.
Месяц еле светил сквозь тучи. Они продвигались бесшумно, стараясь, чтобы их не заметили охранники со стен. Над парапетом стены были приподняты на шестах бочонки с горящей смолой и сама стена, и близлежащие к ней участки были ярко освещены. Меж зубьев мелькали шлемы охранников. Приходилось прокрадываться почти ползком. Наконец они добрались до одинокой башни над Эвьером. Здесь было меньше огней, так как стена была здесь наиболее высокой, и франки менее всего ожидали, что именно ее выберут нападающие для проникновения.
Викинги замерли, прижавшись к толще стены. Массивная башня с проломанной стеной наверху затемняла их укрытие. Покореженная балка выступала во мраке как раз над их головами. Порой сверху появлялся слабо различимый силуэт охранника. Слышно было, как он что-то негромко напевает. Когда он отходил на другую сторону, пения было почти не слышно. Ролло выждал один из таких моментов, повернулся к одному из своих людей.
– Олаф, ты лучший стрелок среди нас. Видишь этот выступ балки. Ты должен так пустить стрелу, чтобы она перелетела через нее и упала недалеко от нас.
Бородатый Олаф взял лук. Стрела была особая, с тяжелым длинным острием. За оперенье к ней была прикреплена крученая прочная веревка, длинный конец которой, сложенный кольцом, лежал на земле. Олаф пригляделся в темноте, и когда напевающий охранник отошел на противоположный конец площадки, пустил стрелу. Во мраке они ее не видели, лишь услышали негромкий стук, когда стрела упала на землю. Веревка зацепилась за балку.
Ролло тотчас схватился за ее конец у стрелы. Перевязанная рука ныла, когда он обматывал конец веревки вокруг пояса. Затем сделал знак рукой, и воины схватились за другой конец, стали тянуть. Ролло, цепляясь за стену, стал подниматься вверх. Успел ухватиться за края пролома и вскочить на вьющуюся спиралью внутри башни лестницу.
Перевел дыхание. Несколько минут морщился, встряхнул обожженной рукой. Кисть была забинтована до пальцев и ныла, несмотря на мази из целебных трав. Но долго заниматься собой у Ролло не было времени. Шаги охранника теперь раздавались почти над головой. Ролло размотал веревку у пояса и бросил ее конец вниз. Через какое-то время она опять натянулась, стал слышен шорох нового поднимающегося на стену. Посыпались камешки. Ролло тихо выругался. Шаги охранника над головой замерли. По-видимому, он тоже услышал шум и стоит на краю башни, вглядываясь вниз. Если он что-либо заметит, если успеет подать сигнал…
Стараясь издавать как можно меньше шума, Ролло стал быстро подниматься по лестнице. На ходу выхватил меч. У люка на миг замер. Но слух определил, где стоит франк. В следующий миг он рывком откинул крышку люка и оказался на башенной площадке.
Охранника он убил мгновенно. Тот только и успел удивленно охнуть, а затем, хрипя и обливаясь кровью, осел к ногам викинга. Ролло вытер об его тело клинок, огляделся. Город был как на ладони. Горели огни, огромный силуэт собора сливался во мраке в одну темную массу. Вход его был освещен факелами, и Ролло видел людей внизу. А сбоку от собора мелькал свет в окошках монастыря. Его отблески ложились на купы деревьев сада.
Ролло остановил на них взгляд. Со слов беженки он знал, что Эмму содержат в каком-то крыле монастыря, что выходит в этот сад. От мысли, что она так близко, у Ролло перехватило дыхание. Сейчас он имел прекрасный шанс найти ее. Выяснить все. Ибо он все еще сомневался, что ее побег был просто изменой. И надежду на это ему дало то, что ее заставили рисковать жизнью, выведя сегодня на стену. Так могли поступить только с пленницей, а никак не с союзницей, не с принцессой.
Ведь и беженка не знала, что Эмма – племянница герцога. Кем же она была для франков, если они закрылись ею от его викингов. «Что-то тут не так, – думал Ролло. – Ее положение слишком загадочно. И хотя Риульф уверен, что Эмма сбежала по доброй воле, будь она по-прежнему невестой Ги Анжуйского, он бы не позволил приставить ей к спине копье, ибо в глазах франков имел бы на нее законные права».
Это была слабая надежда, но она согревала душу. Придавала веру, что он не зря остановил штурм, спасая ее жизнь. Кто она для франков? Своя ли? Или, скорее, просто ценная заложница, приманка? Осмелились бы они ее поставить на стену, если бы она была под покровительством герцога? Нет. Хотя, может, это был жест отчаявшихся? Н все равно: они не имели права, не посмели бы рисковать ее жизнью, если бы она была ценна для них как их принцесса. Он хотел это узнать. Но как? Когда? Сейчас он был так близко возле нее, но ничего не мог поделать. Его люди не поймут, если он вдруг решится повести их на ее поиски.
От мыслей его отвлек появившийся в люке Лодин. Ролло велел ему надеть шлем и плащ франка, остаться на башне, а сам пошел помогать взбираться следующим.
Когда последний викинг залез в пролом и они собрались на башенной площадке, Лодин вдруг указал на приближающуюся к башне фигуру. Слышно было, как позвякивает сталь кольчуги идущего.
Викинги тотчас затаились за зубцами башни. Достали оружие. Если их сейчас обнаружат – все пропало.
Слышно было, как заскрипели деревянные ступеньки, ведущие со стены на башню. Человек приближался медленно, словно не спешил.
Рагнар первый кинулся вперед, вмиг прижал вошедшего к зубчатому парапету, занес кинжал…и отступил.
– Снэфрид?
Дивно, как он ее узнал в одежде франка. Но эти светлые косы на груди, этот разноцветный взгляд. Рагнар судорожно глотнул.
– Что ты здесь делаешь, Лебяжьебелая?
Она уже справилась с изумлением. Оглядела их. Взгляд остановился на Ролло.
– Я чувствовала, что сегодня что-то должно произойти. И вот ты. Как же я рада встретить тебя, мой Рольв!
Пожалуй, Ролло был удивлен не менее других. Олаф и еще двое викингов машинально сделали жест, предохраняющий от темных сил. Снэфрид – ведьма, и самое ее появление здесь не сулит им ничего хорошего.
Снэфрид тихо приблизилась к Ролло, подняла руки, словно хотела обнять его, но он отстранился.
– Ты слышала вопрос Рагнара? Какого демона ты делаешь в Шартре?
Его тон был груб. Снэфрид насмешливо улыбнулась.
– Я? Я ждала тебя, конунг.
Теперь она улыбалась. Оглядела их всех. На улыбающегося Рагнара почти не смотрела. Опять повернулась к Ролло.
– Выходит, франки недооценили вас. И вот вы здесь. Зачем? Хотите изнутри открыть ворота? Или ты, Ру, воочию пожелал убедиться в неверности своей Птички?
Ролло глухо выругался сквозь зубы.
– Я бы не советовал тебе говорить о ней, Снэфрид. Или же не с твоей легкой руки произошло похищение моей жены?!
Его голос дрожал от сдерживаемого гнева. Но финка его не боялась. Едва ли не мурлыкала в ответ.
– Похищение? Разве это было похищение? Она пришла сама, так как хотела этого. Ее ведь ждали. А я… Я даже не тронула ее.
Ролло чувствовал, что готов убить ее. Шагнул к ней, но меж ними неожиданно возник Рагнар.
– Не смей, Ролло! Я не позволю тебе и волос тронуть на ее голове. Она… Снэфрид поможет нам. Не так ли, моя Лебяжьебелая?
Его голос был нежен, но Снэфрид продолжала глядеть лишь на Ролло.
– Помочь вам? Провести через посты франков к воротам? Хорошо. Но разве ты, Рольв, не желаешь навестить свою рыжую Птичку, не желаешь взглянуть, как она тешится в объятиях франка?
Ролло резко сгреб ее за грудки.
– Ты лжешь, женщина!
Совсем близко он глядел в ее разноцветные глаза. Но она не боялась. Даже улыбнулась. Торжествующее, зловеще.
– Пойдем со мной. И ты сам убедишься. Ее наряжают и холят, как принцессу. А по ночам к ней наведываются гости.
Рагнар еле успел удержать Ролло, когда тот схватился за меч. Ролло рвался, но датчанин его сдерживал. К тому же ему помог Лодин.
Снэфрид улыбалась:
– Идем, Рольв. Ты убедишься в правоте моих слов. Убедишься, что боги помутили твой разум, когда ты бросил меня ради своей христианской девки.
Ролло тяжело дышал. Он не хотел верить ей. Он не хотел верить никому. Он заставлял себя доказывать обратное. Эмма, ласковая, нежная, беспечная, его кареглазый олененок… Они так любили друг друга! Он так любил ее! И она не могла забыть его так скоро! Снэфрид лжет, чтобы отомстить. Но он должен убедиться, что все это не наговоры. И если Эмма все еще любит его – он спасет ее, он уведет ее с собой. Если же нет, если она изменила ему… Да, он убьет ее своей рукой.
– Веди, – глухо приказал он.
Но тут вмешался Лодин.
– Ты не смеешь так поступать, Ролло. Какое тебе дело до рыжей, когда твои люди ждут сигнала от нас? У нас другие цели, а твоя девка не заслужила того, чтобы мы разыскивали ее и рисковали нашим кланом.
Ролло был мрачен.
– Прости, Лодин, но Эмма – моя жена, и я должен постараться спасти ее.
– Даже если она и принимает другого? – усмехнулся Лодин. – Клянусь мечом, твоя рыжая красавица всегда млела от внимания мужчин. И от нее вполне можно было ожидать, что она уже выбрала кого-то другого. И нам сейчас не до нее.
Он повернулся к Снэфрид.
– Не зли его, Лебяжьебелая. И если жизнь тебе дорога, ты поможешь нам.
И опять Снэфрид защитил Рагнар.
– Никто из вас и пальцем не посмеет тронуть ее. И, клянусь Одином, я сам выступлю против того, кто станет ей угрожать.
Это уже становилось опасным. Они были во вражеском стане, а между ними началась ссора.
В этот миг один из викингов заметил, что на стене начался обход, и группа людей с факелами движется в их сторону. Мешкать было нельзя. Бородатый Олаф скинул в проем люка тело убитого франка.
– Нам не следует более здесь оставаться.
Снэфрид вызывающе улыбнулась.
– Вы ведь не хотите, чтобы я подняла шум? Идем, Рольв. Я сама видела, как аббат Ги под покровом ночи пошел к ее флигелю в саду. И я тебе покажу их. Ты воочию узришь, кто твоя Эмма, и поймешь, как проиграл, предпочтя мне франкскую шлюху.
Люди с факелами были уже близко. Надо было решаться. Снэфрид же была непреклонна. Сад монастыря – вот он, рукой подать. А оттуда через темные проходы меж домами им легче будет пробраться к Новым воротам, нежели если они будут двигаться вдоль освещенной стены, где расположены казармы и больше всего франков.
Она говорила уверенно. В итоге даже Лодин, хоть и ругаясь, пошел следом за ней. Они спешно сошли по сходням. Шли, прячась в тени домов. Улицы уже почти опустели, лишь у одиночного костра у собора еще сидели воины, о чем-то говорили. Дома стояли темные, мало где слабый свет проступал сквозь щели деревянных ставен.
Когда им встретился монах, тот замер, не веря, что видит перед собой викингов. Их странный вид и более рослые, чем у франков, силуэты красноречиво указывали, кто они. Монах и рта не успел открыть, как Снэфрид пронзила его кинжалом.
Сказала идущему следом Рагнару, чтобы он надел его рясу, дабы не так выделяться. Рагнар хотел было взять ее за руку, но она зло шикнула на него. Рагнар хмуро натянул черный балахон, на Снэфрид поглядел угрюмо. Он уже стал понимать, что ей и дела нет до него. Если она и оглядывалась, то только на Ролло.
Снэфрид, видимо, хорошо знала город. Она провела их по самым темным переулкам, где их окружал сплошной мрак. Все было тихо. Лишь порой то в одном, то в другом конце города лаяли псы да порой слышались отдаленные окрики часовых на стенах. Исчезновение убитого у стражи, видимо, не вызвало подозрения. Скорее всего никто не спускался в башню, и тело пока не было обнаружено. Видимо, такие отлучки стражников были делом вполне обычным.
Они остановились перед каменной, увитой плющом стеной.
– Вот, – произнесла Снэфрид. – За стеной – сад и там флигель, в котором содержат рыжую.
Взобраться на стену для викингов было делом пяти минут. Они залегли на ней, огляделись. Подстриженные кусты, аллея тополей. За ней – каменная галерея. Мелькнул свет. Вереница монахов со свечами в руках проследовала в часовню. Когда они скрылись из вида, Ролло первый соскочил вниз. Застыл, пригнувшись. Рядом приземлился Лодин, потом остальные. Снэфрид и Рагнар замешкались на стене. О чем-то шептались. Рагнар даже повысил голос, послышались гневные интонации. Ролло сердито глянул в их сторону. Нашли, когда выяснять отношения. Какая-то возня произошла вверху, а затем Рагнар почти свалился вниз.
Лодин хмыкнул.
– Боги, видно, оказали плохую услугу смертным, дав им женщин. Все беды – от их племени, разрази их гром.
Снэфрид слезла, цепляясь за побеги плюща. Сделала жест следовать за ней. Почти бесшумно, таясь в зарослях, они добрались до галерей, окружающих внутренние дворы монастыря. Слева светилась часовня, за ажурной листвой проступал монолит каменного креста. Снэфрид указывала в другую сторону.
– Вон башенка флигеля. Свет в окошке на втором этаже. Она там. И этот Ги, с ней. Я сама видела, как он прошел туда. Иди полюбуйся.
Она явно торжествовала.
У Ролло глухо застучало сердце. Он замер, словно зверь перед прыжком. Если они там… Левой рукой он нащупал рукоять меча. Грудь болела так, что он словно не мог вздохнуть. Ощутил внезапное желание уйти. Иначе – он сам не знал, что сделает с ней.
Медленно встал. Но тут Лодин удержал его.
– Пусти! – прорычал Ролло.
Лодин лишь приложил палец к губам, указал рукой, сжимавшей древко секиры, в сторону колонн крытой галереи. Там слабо мерцал свет, слышались голоса. Франки – три воина и поп. Ролло с трудом заставил себя рассуждать трезво. Да, Лодин прав – выйди он из кустов, как окажется на виду, и франки смогут поднять тревогу. Что ж, пока франки беспечно болтают, следует подкрасться к ним.
Они скользили от колонны к колонне. Голоса все ближе. Ролло первый выскочил на них. Левой рукой пронзил первого, обожженной правой метнул кинжал во второго. Они не успели крикнуть, только изрыгнули захлебывающиеся в крови булькающие звуки и хрип.
Тем временем Олаф зажал рот третьему, резким взмахом перерезал горло. Монах словно онемел, осел на колени, воздав руки горе. Снэфрид с силой опустила на него секиру, перерубив руки, размозжила череп. Отступая, поскользнулась на отрубленной кисти. Улыбнулась. Ей было хорошо, что она вновь выступила на стороне своих.
Ролло огляделся. Все тихо. Он велел быстро снести тела франков в кусты. Затоптал разлившийся лужицей масла огонь фонаря. Теперь он глядел лишь на флигель. Преград больше не было.
Ступени лестницы заскрипели под шагами. Ролло резко распахнул дверь. Заколебался огонек свечи, замер. Ролло огляделся. Богатый покой и пустой. Пожалуй, ему даже стало легче. Но одновременно он испытал слабость. Без сил опустился на ларь у стены. Увидел оглядывающуюся по сторонам Снэфрид. У той был обескураженный вид.
– Ну? Где же она?
Снэфрид взяла себя в руки. С независимым видом пожала плечами.
– Откуда мне знать? Может, пошла в казармы.
У Ролло заходили желваки на скулах.
– Не зли меня, Лебяжьебелая! Думаешь, я не понимаю, что в твоих интересах выставить Эмму в наихудшем свете.
– Тогда зачем ты пошел со мной? – издевалась финка. – Ты ведь знаешь, на что она способна, и хотел лишь убедиться воочию.
Ролло еле сдерживался. В самом деле, отчего он так верил мстительным речам этой женщины? Она способствовала похищению его жены, она переметнулась к франкам, сражалась на их стороне. Но она могла и знать. Ведь недаром она назвала любовником Эммы не кого-нибудь, а именно Ги. И это больше всего убеждало Ролло.
Снэфрид не стала бы просто так ликовать. Но, с другой стороны, эта женщина полна мести. И не только к Эмме, но и к нему самому. Она могла специально заманить их в самый центр Шартра, чтобы ей легче было сдать их франкам. Но она и в самом деле растеряна, что не застала здесь Эммы.
Ролло вновь огляделся. Покой не для невольницы, которой готовы рисковать. Эти изящные стульчики, бронзовые светильники, изразцовый пол. Его Эмма всегда так любила богатство и комфорт. Как же вышло, что оказалась на стене, где рисковала жизнью. Неужели же это все обман, и он зря остановил войско? Где же она теперь? Ему казалось, что он словно ощущает ее недавнее присутствие здесь. Свеча догорела менее, чем наполовину. Значит, она ушла лишь недавно. Куда? Взгляд его остановился на разобранной постели. Подушка смята, словно еще хранила отпечаток ее головы. Или их голов?
Ролло медленно закрыл глаза, словно стараясь скрыть от себя то, что рисовало воображение. Проклятье! Где же Эмма? Он так надеялся, что застанет ее одну, что она кинется к нему. Маленькая, перепуганная Птичка. О, он бы увел ее отсюда, он бы спас ее. От кого?
«Она могла пойти в казармы», – заявила Снэфрид. Вот это ложь! Эмма никогда не сойдет до такой низости. Чего-чего – а гордость ей присуща. Как и красота, что так пленяет любого, кто на нее посмотрит. А она так падка на лесть и на внимание мужчин.
– Ролло, нам надо уходить, – услышал он голос Лодина. – Нечего нам больше тут делать.
Он был прав. Ролло встал. Окинул взглядом покой, словно бы с сожалением. Сегодня все могло бы решиться. Он бы знал наверняка. Нет, уж лучше так, у него все еще останется надежда. В Эмму, и их любовь…
– Идем.
Но их остановил Олаф.
– Монахи возвращаются. Пусть пройдут.
Приходилось ждать. Ролло стоял, прислонясь к стене. Он все еще надеялся на какое-то чудо. Если бы она сейчас пришла!..
Снэфрид осторожно выглядывала из-за ставня. Рагнар ее больше не трогал, сел на край ложа, упершись подбородком в рукоять меча. В его прищуренных рысьих глазах мелькало что-то недоброе, когда он смотрел на финку. Увидел, как она один раз поглядела на Ролло. Взгляд долгий, зовущий. Рагнару стало приятно, что конунг даже не заметил этого.
Проклятая сука! Для нее всегда существовал только Ролло. Даже когда она приехала к нему на Луару и стала его женщиной, то вместе они были лишь тогда, когда этого хотела она. Конечно, и без нее у него были женщины. Сколько угодно. Но было в Снэфрид нечто, что его притягивало, как чарами. И он злился на ее холодность и безразличие. Один раз хотел даже побить. Опомнился лишь, когда почувствовал ее кинжал у горла. И тогда он сказал, что убьет ее. Видел презрение в ее глазах. А на другой день она уехала. Это хорошо, ибо он ее убил бы и в самом деле. И вот встретились опять – и он готов биться за нее со своими. Хотя ей и дела до этого нет.
За окном с пением проходили монахи. Надо было уходить. Но тут Ролло вдруг заметил, как один из викингов роется в сундучке Эммы, торопливо надевает на мизинцы ее кольца. Обычное дело для обнаружившего добычу викинга. Но Ролло сейчас это показалось отвратительным.
– Не смей! – тихо сказал он, наступая на того.
Викинг взглянул на него удивленно. Потом в глазах сверкнула злость. Упрямо сжал губы и взялся за меч.
Ролло пришлось сдержаться.
– Позже, не сейчас. – Но он запомнил этого викинга с бородавкой над бровью.
Уже шагнул к двери и вдруг замер.
– Тихо!
Деревянные ступеньки поскрипывали под чьей-то тяжелой поступью. Уж никак не Птички.
– Назад! – приказал Ролло. Нельзя, чтобы их сейчас обнаружили, нельзя, чтобы подняли шум.
Встал за выступ камина, прижав к груди меч. Двое из викингов спрятались за ширмой. Олаф, викинг с бородавкой и Рагнар присели за возвышением постели. Рагнар хмуро заметил, как Снэфрид стала рядом с Ролло, прильнув к его плечу. Он лишь поглядел на нее, ничего не сказал. Лодин же заметался по покою, пока, не найдя, где бы укрыться, не сел за крышку открытого сундука.
Вошла женщина. Огромная, мощная. Поначалу ничего не заметила. Что-то пробурчала, помянув Эмму. Хотела было выйти. Но заметила открытый сундук и направилась прямо к нему. При свете одинокой свечи она сразу заметила неладное. Лишь закрывая крышку, замерла, увидев сидевшего за сундуком Лодина. Какую-то секунду глядела на него, но едва он пошевелился, охнула и что есть силы опустила крышку ему на голову. Норманн рухнул. И тотчас Дуода хрипло вскрикнула, кинулась к двери. Не успела. Бородатый Олаф, перебежав широкую кровать, вмиг настиг ее, рывком вонзил в широкую спину несчастной меч.
Крик замер, оборвавшись на самой высокой ноте. Но она еще стонала, упершись обеими руками в дверной косяк. Опустив голову, словно с изумлением глядела на торчащее сквозь ткань платья на груди острие. Потом меч резко вырвали, и из раны брызнул фонтанчик крови. Это было последнее, что она видела. И когда Олаф толкнул ее, хрипя стала оседать, все еще цепляясь за дверь, потом затихла, припав головой на ступеньку порога.
Норманны перевели дух. Какое-то время прислушивались. Тихо. Снэфрид скользнула к окну, выглянула. Потом сделала знак, что все спокойно. Толстые стены флигеля заглушили испуганный голос Дуоды.
И тут Лодин глухо застонал. Поднимался, пошатываясь и держась за голову.
– Не будь на мне этой кожаной шапки франка, эта корова прошибла мне лоб до мозгов.
Потрогал пальцем тяжелую резную крышку, потер темя, поморщился. Олаф вбросил меч в ножны, хотел было помочь Лодину встать, но так и согнулся в три погибели, зажимая ладонью рот, чтобы сдержать хохот. Остальные тоже давились от смеха. Надо же, Лодина, такого великого ярла, непобедимого потрясателя стали, Ньерда брани – и едва не пришибла крышкой от сундука, как таракана, франкская женщина. Они так и корчились, сдерживая смех, задыхаясь, тыча пальцами в хмуро глядевшего на них Лодина. Об убитой женщине уже забыли.
Ролло тоже кусал губы, чтобы не рассмеяться. Этот инцидент несколько развеял его напряжение. Но он первый взял себя в руки.
– Нам надо быть осторожнее. И пора уходить. Лебяжьебелая, ты проведешь нас?
Она по-прежнему вглядывалась в темноту за окном. Медленно подняла руку, не оглядываясь, поманила Ролло пальцем.
– Иди, погляди, Рольв. Кажется, ты сомневался в моих словах? В том, что увидишь, ты тоже будешь сомневаться?
У него перехватило дыхание в предчувствии чего-то недоброго. Медленно приблизился, выглянул из-за ее плеча.
– Видишь? – беззвучно смеялась Снэфрид. – Там, у креста?
Да, он видел. В неярком свете лампады два силуэта, один против другого. Повыше и покрепче – мужчина. Длинная темная одежда, на бедре чуть поблескивает рукоять меча. А рядом, вложив свои руки в его, стоит она. Он выхватил из мрака ее моментально. Тонкий и темный силуэт с золотистым контуром от огня. Ни у кого больше не встречал он столь горделивой осанки, такой изысканности форм. Он узнал эту горделивую головку на длинной шее, и волосы, завязанные на скандинавский манер – высоким узлом на затылке со спущенным длинным хвостом. Ее волосы, в которые он так любил запускать пальцы.
Мужчина у креста положил руки ей на плечи, и силуэты сблизились, слились в один. Ролло остолбенел. Даже словно не дышал. Только глядел. Теперь он убедился в том, во что принуждал себя не верить.
Резко повернувшись, он пошел к выходу. Он еще не знал, что сделает. Был словно в ослеплении. Не заметил, как вышел, как подошел к ним. Удары собственного сердца оглушали.
Первым его заметил Ги. Потом повернулась она. Выдохнула лишь:
– Ты?
Этот момент длился вечность. Они глядели друг на друга. Лицо Ролло стало каменным, по обеим сторонам рта залегли глубокие складки, губы сжались.
– Отныне я знаю, что только дурак может довериться женщине.
Эмме казалось, что сейчас душа ее вспыхнет от боли и страха.
– Нет, Ролло, нет!
Если бы Ги не удержал ее, она сама бы напоролась на его меч. Но словно не заметила этого.
– Ролло!
Теперь она рвалась в руках оттаскивавшего ее Ги. Ролло медленно наступал, сжимая меч. Она что-то выкрикивала, звала его, словно не видя, в каком он состоянии, словно не замечая оружия в его руках.
– Ты предала меня!.. – зарычал он.
– Нет, Ролло… Ты пришел, ты здесь! О, выслушай меня!..
Маленькая дрянь! Она всегда лгала ему, всегда ей удавалось как-то извернуться, обмануть его, схитрить, очаровать…
– Грязная тварь!
– О, выслушай меня, Ру!
Ги оттаскивал ее дальше, заслонил, прикрываясь мечом. Он не понимал, о чем они говорят на своем нормандском диалекте, но ситуация была достаточно красноречивой. И Ги испытал страх. Следил за мечом Ролло, с ужасом заметил и других викингов.
Ролло остановился, задыхаясь. Ги с трудом удавалось удерживать Эмму.
И тут кто-то расхохотался громким, визгливым, безудержным смехом. Снэфрид.
– Ну что, Рольв? Я всегда знала, что так будет. О, как я ждала этого часа. Взгляни на нее – и пусть твое сердце изойдет кровью. Насладись этой минутой… и умри.
Она так и кинулась к нему с секирой. Ее остановил Лодин. Резко ударил по руке, выбивая оружие. И тогда она стала кричать, громко взывать к франкам, кинулась прочь, возвещая о том, что здесь Ролло, что здесь норманны.
Ее крик оборвался, когда Рагнар метнул ей в спину нож. Она рухнула, как подкошенная, лицом на землю.
Ги утаскивал Эмму к часовне. Теперь и он кричал, звал на помощь.
– Сюда! Здесь норманны, здесь Роллон!
Замелькали огни, появились вооруженные люди. Ролло бросил взгляд на проем входа в часовню, куда Ги затащил визжащую Эмму. Все! Времени больше не было. На него кто-то налетел, пришлось отбиваться.
Все вокруг словно пришло в движение. Слышались крики, бежали монахи. Норманнам пришлось отступать. Бегом добежали до стены сада, цепляясь за плющ, вскарабкались вверх. Ролло почувствовал, как кто-то схватил его за лодыжку. Цепляясь за край стены, успел что есть силы лягнуть свободной ногой. Рывком вскочил на гребень стены, спрыгнул вниз.
В городе еще не разнеслась весть о случившемся, он казался таким же притихшим и сонным.
Теперь надо было спешить. В проеме крыш он видел далеко впереди зубчатые башни ближайших ворот. Это те Новые ворота, за которыми их ждут основные силы Лодина. Если они хотят спастись, им надо было пробиться к ним.
Темнота помогала, но и путала. Порой они оказывались в глухих тупичках, приходилось петлять. А потом на стенах запели трубы. Сразу в нескольких местах. Город пробуждался, зажигались огни, слышался топот бегущих ног. В одном переулке им пришлось выдержать настоящую схватку. На глазах у Ролло убили одного из его людей, потом пригвоздили копьем к стене викинга с бородавкой. Они прорвались с боем. Трубы гремели все громче, слышались крики, топот бегущих ног.
Под навесом одного из домов он сделал знак остановиться. Что-то не нравилось ему в происходящем. Не могла же весть о пробравшихся в город викингах распространиться столь мгновенно? Сзади кто-то открыл дверь. На миг.
Толстяк в колпаке увидел в снопе света нескольких затаившихся норманнов и моментально закрыл дверь. На это почти не обратили внимания, как и на поднявшийся в доме переполох. Схоронившись за баком с водой, Ролло выглянул. Кругом шныряют люди с факелами, вооружаются, отдают команды. Мимо прошествовал отряд, как на бой. И все шли, спешили, бежали в одну сторону – к воротам. Теперь не прорваться. А ворота вот они – совсем близко. И тут Ролло не поверил своим глазам. Ворота стали открываться. Это могло означать вылазку, либо нападение его людей. Последнее было нелепо.
– Что происходит? Что происходит? – бубнил рядом Олаф.
Ролло шикнул на него. Да, теперь он не ошибся. Франки ликовали, кричали, неслись к воротам. И сквозь этот шум он различил их радостный призыв:
– Герцог! Наш герцог бьет норманнов! К бою! Поможем Роберту одолеть язычников!
На какой-то миг Ролло похолодел. Это было то, чего он подсознательно опасался все время – подход свежих сил франков. Неожиданный удар в спину. Его людей окружили, а он здесь. У норманнов даже нет командира.
Он повернулся к своим.
– Вы слышали? На лагерь напали.
Они молчали. Гибельно было оставаться здесь, гибельно было прорываться. Они растерялись. Смотрели на Ролло, возлагая на него все надежды.
– Что делать, Рольв? – спросил Рагнар.
Они ждали, что он решит. Он их предводитель, и они вверяли себя его руководству, его удаче.
Кто-то кричал:
– Ролло в городе!
Но этот крик тонул в воплях ликования и призывах помочь своим.
Ролло решился. Нет смысла укрываться здесь, как лисы в норе, пока их не выкурят егеря.
Он указал в сторону проема ворот.
– Это наш шанс. Мы должны пробиться туда, выйти к своим. Темнота и сумятица помогут нам проскочить с франками. К своим. Там тоже бой, но мы должны быть там. А теперь вперед – и да пребудет с нами Один!
Они выскочили, смешались с толпой. Время, когда группировались у ворот отряды, миновало, и теперь ополченцы вливались в арку стремительным потоком. Викингам удалось слиться с ними. Это был дерзкий шаг, ибо у многих в руках трепыхались факелы, но в такой мешанине теней, оружия, шлемов, своих было не отличить от чужих. Они почти прорвались в проем, бежали туда, где гудел бой, лязгало оружие, носились всадники.
– Ролло! – ахнул кто-то наконец, признав в бегущем в толпе предводителя норманнов.
Поздно. Крик его затерялся в общем шуме, перешел в хрип и захлебнулся в потоках крови.
В общей сумятице Ролло потерял своих людей, но ему было не до них. Он видел, как норманны выстраивались стеной, сдерживая натиск конницы нападавших франков, но сзади на них уже наседали шартрцы. Северяне отбивались, тяжелое оружие обрушивалось на врагов, рассекая сталь, мясо, кости. Противники сшибались, рубили мечами, кололи копьями, резали кинжалами, убивали и погибали в гуще кровавой сечи, освещенной всполохами шатров викингов.
Ролло пробивался вперед. В него словно вселился демон. Он был без доспехов, способных защитить его в схватке, но это и придало неограниченную свободу и легкость в движениях. Наугад разил налево и направо и чувствовал, что редко его клинок не натыкался на что-либо. Смутно различал оружие, нацеленное в него, шлемы, чьи-то оскаленные лица, запах крови, звон разрываемых от напора меча колец кольчуг.
Ему все же удалось пробиться к своим. Не замечал порезов на груди и боках. Стал отдавать приказы. Тщетно. Строй щитов разорвался, защиты больше не было. Схватка превратилась во что-то беспорядочное, где каждый старался поразить во мраке того, кого доставал его меч. Трещали кости, металл, черепа. Лезвия косили, рубили наотмашь, пригвождали к месту. И это длилось бесконечно, пока серый рассвет на показал, что франки одолевают.
Теперь норманны уходили, отступали, бросались в реку, спасаясь от франкской стали, в надежде бежали к драккарам.
Ролло, отбиваясь, тоже отходил. Но и отступление его несло смерть. И какой-то миг он получил передышку, франки попятились от него. Он огляделся, тяжело дышал, весь вымазанный чужой и своей кровью столь обильно, что она стекала с него струйками, а меч прилип к ладони от запекшейся крови, пропах потом и смертью. Ролло видел картину полного разгрома.
Ролло оглянулся в последний раз. На Шартр. Город, под которым он потерпел самое сокрушительное поражение, город, в котором разбилось его сердце…
Нет, ему сейчас не до этого, он не станет об этом думать.
Ролло вбросил в ножны меч, рывком головы откинул упавшие на глаза волосы. С шумом зашел в воду, поплыл.

10

Ги с трудом удавалось удержать рвущуюся Эмму.
– Пусти меня! Все из-за тебя! Пусти, я хочу к нему!
– Но он же тебя убьет!
– Пусть!.. Нет, я все объясню ему!
На шум сбежались монахини.
– Держите ее, – велел им Ги. Видел, как они уволакивают кричащую, рыдающую девушку. Боже правый, она совсем не своя от встречи с этим язычником. Она даже не заметила, что Ги только что спас ее от меча драгоценного Ру. О, Небо! Этот варвар сегодня остановил из-за нее штурм, а, оказывается, только для того, чтобы убить. Нет, он все же хуже волка.
Ги пошел к выходу. Надо было сообщить, что в городе объявился сам Роллон.
Монахам туго пришлось с Эммой. Эта девка оказалась просто бешеной. Хуже и не придумаешь. Носилась по длинному скрипторию, дралась, опрокидывала скамьи, заскакивала на пюпитры, топчась по драгоценным фолиантам.
Пришлось ее связать, скрутить, как дикое животное. Монахи ругались: кто тряс вывихнутым пальцем, кто прижимал ладонь к укушенной щеке, кто тер расцарапанную тонзуру.
– Ишь, бесноватая! Надо опрыскать ее святой водой.
Не опрыскали, облили. Холодный душ привел Эмму в себя. Стала умолять, просить отпустить ее. Ушли. Эмма лежала на скамье, отвернувшись к стене и отчаянно плакала. Что теперь делать? Разметавшиеся волосы падали на лицо, веревка врезалась в тело. А Ролло… Он даже не захотел выслушать ее. И надо же, она опять была с Ги, к которому Ролло ее так ревновал. Что за злочастная судьба! Ги, ее верный Ги, нес с собой лишь неприятности для нее. А сейчас они ловят Ролло, он в опасности. О Пречистая Дева, охрани ее язычника!
Постепенно Эмма стала успокаиваться, прислушалась. Трубили трубы, бил набат. Что происходит? Она извивалась, как уж, звала монахов. Опять плакала в бессильной злобе. Вскоре замерзла в мокром платье. Связанные за спиной руки мучительно ныли. Все попытки освободиться были тщетны. Связали, как на убой.
Эмма заставляла себя успокоиться, думать о чем-то отвлеченном, чтобы не теряться в догадках, отчего этот шум, крики, гул набата. Вспоминала, когда ее последний раз так связывали. Сколько же раз она познала путы? Когда ее связал и тащил по лесу Ролло и когда ее хотели принести в жертву друиды, и когда ее везли связанной в Ренн. Что за судьба у нее – быть пленницей? Норманнов, бретонов и вот теперь – франков. И этот набат!.. Что же там происходит? Что они сделают с Ролло?
Время тянулось бесконечно. Порой она начинала кричать, метаться. Добилась лишь того, что скатилась со скамьи. Больно ударилась плечом о плиты пола. Оставалось лишь ждать. Шум за окном пугал. Она боялась за Ролло. Впервые она чувствовала, что опасность грозит ему, а не франкам. Боже, только бы он остался жив. Остальное неважно. Как неважно? О, ей столько надо еще сделать. Вырваться, найти его, претерпеть его гнев… и оправдаться. Это главное. Без этого она не сможет жить.
Шум не проходил. Небо за полукруглым сводом стало светлеть. Порой где-то слышались голоса, топот ног. Тогда она начинала звать. Тщетно. Когда совсем рассвело, Эмма, измученная и уставшая, даже погрузилась в какое-то полудремное состояние.
Очнулась, когда ее подняли. Опять Ги.
– Прости, я не знал, что тебя свяжут.
Рядом толпились монахи.
– Она была как одержимая.
Эмма почувствовала, как ослабели веревки, но долго не могла сделать ни одного движения онемевшими руками. Медленно приливала кровь, медленно зашевелились руки.
– Что с Ролло? – это было первое, что вымолвила она.
Ги раздраженно передернул плечами.
– Откуда мне знать? Может, убит, может, сбежал. По крайней мере, среди пленных его нет.
– Пленных? О, Всевышний! Да что же произошло?
Ги стал рассказывать, монахи возбужденно встревали, тоже рассказывали, ликовали. Победа, неслыханная победа! Со времен битвы короля Эда при Монфоконе франкская земля не знала подобной. И вот теперь Роберт разбил норманнов под Шартром. Славно же бьют нехристей эти Робертины – благослови их Бог!
Эмма тоже была Робертин, но она была в ужасе. Не могла вымолвить ни слова. Ги понял ее состояние, увел ее.
В саду шелестели блестящей листвой тополя, летел пух. Гул колоколов смешивался с карканьем воронья. Эмма поглядела на небо – Бог весть откуда сразу налетело столько черных птиц. Ворон – птица Одина. Гуси крови, ястребы ран – как назвал бы их скальд Бьерн. Сегодня они прилетели клевать мясо детей их господина. А вечером Мунин и Хугин доложат владыке Асгарда о поражении детей фиордов. Эмме стали близки эти сказы. Она почти верила в них.
Она замедлила шаги у каменного креста. Стояла, глядя перед собой невидящим взором. Вчера он был здесь. Он пришел за ней, рискуя собой, пробрался в город, а вышло…
Ги взял ее за локоть.
– Эмма, Ролло хотел убить тебя. Я был о нем лучшего мнения. Думал, что ты ему дороже всего на свете.
Она резко одернула руку.
– Что ты понимаешь! Он видел меня с тобой. О, зачем мы только встретились, Ги!
Она повернулась и пошла прочь. Ги растерянно отстал. Осмелился прийти лишь под вечер.
Эмма с печальным видом сидела у погасшего камина. Чувствовала себя опустошенной и раздавленной, больной от тревоги. Ги поразила безысходная печаль в ее глазах.
Он топтался в дверях.
– В соборе идет большая служба. Весь город ликует. Но одновременно и справляют траур по погибшим. Много людей полегло. Епископ Гвальтельм сам не свой. Его Дуоду нашли здесь зарезаной.
Эмма перевела взгляд на темный след у порога. Ей уже сообщили о смерти Дуоды. Гвальтельм… Ей почему-то казалось, что епископ давно охладел к бывшей возлюбленной. Всегда так сухо держался с ней.
– Упокой, Господи, ее душу, – заученно перекрестилась Эмма.
Ги продолжал стоять у порога.
– И оспа идет на убыль. Словно Господь снял с города и это испытание. Никто более не заболел. Однако Рауль Бургундский велел войску стать за городом.
– Рауль? А где же герцог Нейстрийский?
– Он преследует отходящих норманнов.
Он смотрел на ее несчастное лицо. Чтобы хоть как-то подбодрить, сказал:
– Эмма, среди мертвых Ролло нет. Я сам искал. А вот эта странная женщина с разноцветными глазами убита. Ее похоронят с остальными защитниками города.
Эмме и дела не было до Снэфрид, а вот что Ролло не погиб… Она даже улыбнулась.
– Спасибо, Ги. – Эмма встала. – Дозволительно ли мне выходить?
Он пожал плечами.
– Теперь-то тебя незачем держать в плену.
Она закуталась в покрывало. Сказала, что хочет оглядеть поле боя.
Когда они вышли в город, ее оглушил шум. В Шартре был траур, но в то же время сколько счастливых лиц! Город ликовал, звонили колокола, и это было тем более странным, что многие дома еще стояли заколоченными, а из верхних окошек выглядывали изуродованные лица больных. Они тоже махали руками и улыбались. Кабачки были полны, люди вином праздновали победу. Толпу расталкивали монахи, несшие носилки с ранеными. Церкви превратились в лечебницы и одновременно в места, где люди возносили мольбы за спасение.
«Это же мои соотечественники, – думала Эмма, – я должна радоваться с ними. Ведь я же не хотела, чтобы этот город превратился в пепелище».
И тем не менее на душе у нее было горько. Она была чужая среди этой толпы, она хотела уйти отсюда, хотела воочию увидеть место поражения тех, кого она уже считала своим народом – нормандцев.
На открытом пространстве у Новых ворот в тени башен она заметила клетку на повозке. В ней, уронив голову на колени, сидел человек. Что-то эта картина ей напомнила. Она слабо ахнула, схватившись за сердце. Ги проследил за ее взглядом.
– Это тоже норманн, граф Герберт Санлисский. Говорят, он хотел препятствовать Ролло идти на Шартр.
Херлауг! Он в трудный момент оказался верен Ролло.
Эмма протиснулась сквозь глумящююся толпу. Херлауг сидел, опустив голову на колени. Эмма не узнала бы его по этой гриве спутанных, наполовину седых волос. Окликнула, назвав его скандинавским именем.
Херлауг медленно поднял голову. У Эммы сжалось сердце при виде его изуродованного лица. На месте одного глаза зияла страшная темная рана. И все же он попытался улыбнуться ей.
– Птичка! Я ведь хотел…
– Я знаю.
Внезапный порыв заставил ее протянуть сквозь прутья решетки руку, но Ги быстро схватил ее, увлек в сторону.
– Не хватало, чтобы шартрцы поняли, кому ты сочувствуешь. В городе столько убитых… Толпа могла бы разорвать тебя.
Они вышли из города. В золотистом от заката небе кружило воронье. В воздухе аромат нагретых солнцем трав смешивался с запахом тления и сырой земли. Все пространство до реки было истоптано, сырая красноватая почва бугрилась, но трупы уже были убраны.
По просьбе Эммы Ги отвел ее в сторону леса, где хоронили язычников. Несколько сильных монахов сталкивали шестами и вилами в глинистый овраг раздетые тела норманнов. Снятые с них одежды, доспехи, оружие и шлемы были навалены в кучу, являя собой военную добычу. Эмма широко открытыми глазами глядела, как словно нечистоты сгребают в могилу трупы еще вчера внушавших ужас завоевателей с Севера.
Сколько же их было!.. Тела, тела, тела. Она невольно сжала руку Ги.
– Успокойся, – предостерег ее он. И добавил: – Его здесь нет. Хотя… В реке было столько трупов, что по ним хоть переходи на тот берег. Многих унесло течением.
Он сказал это с невольно прорвавшейся злостью. Она как заколдована своим Роллоном. Ги страстно желал его смерти. И хотя этой ночью он еще не имел сил вступить в бой, а ухаживал за ранеными, но мысленно молил небо избавить мир от этого оборотня.
Могилу быстро забросали землей, кое-как разровняли. Без песнопений и молитв. Бормотали проклятия, сливавшиеся с карканьем воронья, носившегося в небе. Вперед вышел диакон с сосудом святой воды и окропил могилу, чтобы изгнать бесов. Эмма видела, что земли, покрывавшей тела, было недостаточно. Там торчала рука покойника, там – чей-то бок. Ужасно. Она закрыла глаза, позволила Ги увести себя.
Он хотел вернуть ее в город, но путь им загородила похоронная процесия франков. Здесь все было по-иному. Траурные одежды, траурные флаги. А колокола теперь гудели торжественным похоронным звоном. Убитых несли на носилках. Эмма неожиданно заметила на одних из носилок Снэфрид.
Финка всегда была ее врагом, угрозой для нее, но сейчас Эмма подумала, что хоронить эту подстрекательницу и убийцу среди защитников Шартра было бы святотатством. Но она смолчала. Проследила, как Снэфрид уложили в ряду мертвых у приготовленной общей могилы. Гробов для защитников не хватало. Их просто заворачивали в куски холста, как в саванны. Снэфрид опустили в яму вместе со всеми.
«Что ж, язычница, пусть примет тебя ваша Хель, ибо наши небеса закрыты для колдуньи. Как и чертог Валгаллы, после того, как ты убивала своих же соотечественников… Бьерна…»
У нее не было жалости к Снэфрид, не было христианского всепрощения. Она отвернулась. Увидела скорбное лицо епископа Гвальтельма. В роскошной ризе он стоял среди поющих литанию монахов. Думал ли он сейчас о своей Дуоде? Эмма не знала, где ее похоронили, не видела ее среди хоронимых защитников города. По крайней мере, что бы ни чувствовал сейчас епископ Шартра – горечь утраты подруги или торжество победы, – держался он, как и положено духовному пастырю и князю римской церкви в подобную минуту.
Эмма с невольным уважением вгляделась в его суровое, по-крестьянски грубое лицо, когда Гвальтельм, подняв крест, выступил вперед и возгласил последнее «прости» и последнюю благодарность павшим.
– Да будет небо милостиво к вам, а память ваша – благословенна, и слава низойдет на потомков ваших!
Он бросил первый ком земли в открытую могилу, а затем и все остальные, двигаясь шеренгой, стали бросать горсти земли на тела павших.
Эмма ушла. Вдали возвышались богатые шатры герцогов. Над ними, как над крепостью, реяли флаги – бургундские лилии, голубое знамя Нейстрии, алый стяг Парижа с кораблем. Этот шатер стоял дальше других, и возле него было спокойно. Основная масса людей столпилась у бургундских шатров. Охрана – и та была многочисленней.
Аббат Долмаций в ярко начищенном шлеме и чешуйчатом панцире поверх рясы отдавал строгие приказы охранникам. Орал:
– Хоть один сбежит – лишитесь головы.
Заметил Эмму.
– Иди, полюбуйся на своих.
Она глядела на них. Встретилась взглядом с Лодином. Волчий Оскал взглянул на нее хмуро, смачно плюнул, отвернулся. А рядом с ним стоял мальчик в темной тунике. Риульф. Сидит на земле, обхватив колени. На Эмму посмотрел не ласковей Лодина.
Это ее озадачило. И все же она тронула Далмация за чешуйчатый рукав.
– Этот ребенок – христианин.
– Ребенок, говоришь? – нахмурился Далмаций, потрогал лоб. – У меня с этим щенком особые счеты. Хотя, черт с ним. Он теперь принадлежит светлейшему Раулю Бургундскому. Он и решит его участь.
Эмма набралась духу, пошла к шатру принца Рауля. Бургундцы в шлемах с гребнями с интересом глядели на красивую женщину в сопровождении священника, пытались остановить ее. Она не отвечала. Разглядела самого принца. Догодалась, что это он – блестящая кольчуга поверх золотистой туники, ноги в узких красных сапогах до колен. Он о чем-то говорил с командиром верховых, махнул рукой.
Когда всадники отъехали, Эмма увидела двоих конюхов, державших под уздцы длинногривого вороного жеребца с широкой белой отметиной на морде. Глад – конь Ролло. Эмма невольно замерла, видела, как перебирающего ногами жеребца подвели к предводителю бургундцев. Вороной фыркал, косил взглядом на незнакомых людей. Рауль поглаживал его, дал с ладони хлеба. Конь хлеб ел, но, когда Рауль вскочил на него, стал рваться, брыкнул задом так, что бургундец перелетел через его голову.
– Ах ты, нормандское отродье! Плеть мне!
Конь рвался, вставал на дыбы, бургундцы разбегались.
Тогда Эмма вышла вперед. Свистнула, как Ролло, подзывая коня. Глад навострил уши, подошел, принюхиваясь. Узнал Эмму, положил ей голову на плечо. Она ласково гладила его.
– Хороший мой мальчик, верный мой мальчик.
На них глядели. Рауль приблизился. Холеный красавчик. Чем-то он напоминал Эмме Гаука из Гурне.
Рауль разглядывал ее с интересом.
– Клянусь святым Андрэ, покровителем Бургундии – я знаю, кто ты.
Она молча передала ему повод Глада.
– Вот ваш трофей. Сможете владеть, владейте. Но я прошу вас за пленного нормандского мальчика. Он крещен, и он не более, чем паж. Вам не велика честь от его плена. Отдайте его мне.
Синее покрывало сползло ей на плечи, гладкие волосы горели огнем в лучах заката, обрамляя нежное лицо.
В светлых глазах Рауля появилось восхищение.
– Я и ранее слышал, что вы прекрасны, но чтоб настолько… – Он тряхнул головой, словно прогоняя навязчивую мысль. Улыбнулся. – Конечно, мне трудно отказать такой красавице. Мальчик-паж, вы говорите… Что ж, дабы доставить вам такое удовольствие – я не против. А вы сами должны дожидаться приезда его светлости в Шартре. Он решит, как с вами быть. Но, надеюсь, вы не откажите мне в удовольствии навещать вас до приезда Роберта?
Герцога Нейтрийского не было три дня. И почти каждый вечер к Эмме приходил Рауль. Был весел, необычайно любезен, шутил, стараясь ее развлечь. Он неплохо пел и, наигрывая себе на лире, просил присоединиться и ее. Она отказывалась. В кои-то веки внимание мужчины не льстило ей, раздражало. Принц Рауль казался нахальным и навязчивым.
– Какой трофей мы отбили у Ролло в вашем лице!
«Вы не отбили, я сбежала сама. Будь проклят тот день, когда я позволила увезти себя из Нормандии, будь проклято мое родство с Робертинами, отравившее мою жизнь».
Она расспрашивала Рауля, что слышно от герцога, замирая, ожидала вестей о Ролло. Уже не верила, что Роберту удастся принудить ее варвара к крещению. Ролло сейчас слишком унижен поражением, слишком озлоблен. Вряд ли этот план был удачен с самого начала. Господи, хоть бы с Ролло ничего не случилось. Пусть на нем и нет креста – она готова любить его и язычником. Только бы встретиться с ним, только бы оправдаться. Он ведь не может так просто отмахнуться от нее – у них есть сын, его наследник!
Рауля явно раздражали ее вопросы. Но Эмма настаивала, и он отвечал. Рассказал, что часть викингов хотела бежать по реке, но их корабли подожгли и им пришлось окопаться на холме Лев в двух лье отсюда. Роберт поначалу осаждал их там, но потом пришло известие, что другой отряд норманнов, отступая, с ходу захватил крепость Мальмезон, и герцогу пришлось отбыть туда с большей частью войска. Ролло? Никто не знает, где он. Но от герцога ему не уйти. Роберт поклялся, что достанет его живим или мертвым.
Эмма отворачивалась, усмехаясь.
– У Роберта Нейстрийского всегда грандиозные планы, но, боюсь, ему не под силу заставить принять их и Ру.
Рауль раздраженно отставлял лиру. Самомнение бургундского красавца задевало, что эта женщина, даже разговаривая с ним, только и думает о своем Ру.
– Думаю, Роберт долго не будет с ним церемониться. Ролло потерял свои основные силы, его отступающие отряды разрознены, и герцогу не доставит труда разбить их один за другим. И тогда все франки вздохнут спокойнее.
Эмма сомневалась. Не будет этих северян, придут другие. Вслух же спрашивала, отчего же Рауль сам не желает покорить луарцев, а оставляет всю славу Роберту. Рауль резко вставал, говорил, что должен следить за охраной и восстановлением Шартра. И оберегать ее.
Улыбаясь, он уходил.
Эмма глядела перед собой застывшим взором.
– Им никогда не победить норманнов.
– Зачем же вы бежали к франкам? – Это спросил Риульф.
Эмма глянула на него удивленно. По сути, в первый раз мальчик заговорил с ней. До этого отмалчивался, глядел волчонком. Эмма не знала, чем заслужила такую неприязнь обычно ласкового подростка. Отворачивался, едва она к нему обращалась. Один только раз что-то сказал о том, что Ролло велел ему следить за Гладом, а он так растерялся в поднявшейся сумятице, что не уберег коня.
Сейчас же Эмма стала рассказывать об обстоятельствах своего побега. Он не верил.
– Я сам видел, как вы обнимались с этим молодым аббатом в лодке.
Эмма сказала, что Ги – ее друг, он ей как брат. Риульф глядел недоверчиво. И это разозлило ее. Она накричала на него, говорила, что эти норманы так верят первому впечатлению, что ни о чем не желают слушать. Потом расплакалась, все твердила, что любит только Ролло и готова на коленях вымаливать у него прощение.
Как ни странно, Риульф вдруг поверил ей, сел рядом, стал даже утешать. Постепенно их отношения наладились. Риульф даже поведал ей о том, что происходило в Руане после ее исчезновения. Сказал, что Ролло давно услал Лив, что перед началом похода отправил Гийома с Беренгаром и Сезинандой в Байе к Ботольфу Белому – подальше от военных действий. Эмма облегченно вздохнула. В Байе Ботольф возводит каменные стены, вокруг только нормандские земли. Что ж, их сын там будет в безопасности.
Потом в город вернулся Роберт. Люди говорили, что он страшно зол. Норманны оставили Мальмезон еще до его подхода, и франкам достались одни руины. Северяне явно мстили за поражение под Шартром. Но окопавшиеся на холме Лев язычники все еще были в осаде, и герцог готовился захватить их.
Потом пришло известие, что в Шартр наконец-то прибыло и войско из Пуатье. Говорили, что герцоги и Эбль Пуатье страшно ругаются. Потом вроде помирились, устроили торжественный молебен в соборе и готовятся к новому походу.
Вечером к Эмме неожиданно пришел Роберт. Она так и кинулась к нему с распросами о Ролло. Роберт глядел на нее холодно. Кивком головы выслал Риульфа за дверь. Не отвечая Эмме, подошел к ларю с ее одеждой, стал перебирать наряды, бросил ей один из них – из фиолетового яркого сукна с широкой вставкой впереди из черного бархата от горловины до подола, богато украшенный узорами из золота и жемчуга. Таким же расшитым бархатом были оторочены длинные рукава платья и подол.
– Вот, оденься понаряднее. Украшений возьми побольше. Пойдешь со мной на пир. Завтра мы выступаем, а сегодня ты должна очаровать Эбля из Пуатье.
У Эммы гневно загорелись глаза. Резко вскинула голову.
– Кажется, мы уже говорили на эту тему, дядюшка. Мне и дела нет до вашего Эбля. Я буду верна только Ролло.
Она никогда еще не видела герцога таким разгневанным. Казалось, он готов ее ударить. Стояла перед ним, глядя в такие же, похожие на ее, карие глаза.
– И тем не менее, ты смогла завлечь чарами Рауля Бургундского! – герцог так рванул себя за ворот, что отлетела скреплявшая его золотая запонка. – Учти, Рауль – жених моей дочери, и я не позволю назло мне расторгнуть эту помолвку.
Эмма широко распахнула глаза. Так вот что волнует ее дядю. Ей стало почти смешно. Но сказала спокойно:
– Что мне ваш принц Бургундский, что Эбль? Я – жена Ролло.
– Даже если его нет в живых?
У Эммы побелели губы. Она судорожно сглотнула.
– Вы лжете, миссир. Если бы с Ролло что-то случилось, я бы это почувствовала. А вы унижены тем, что он опять вас обошел под Мальмезоном. И сейчас он в безопастности.
Какое-то время они глядели друг на друга, тяжело дыша, не в силах ничего добавить к сказаному. Герцог первый взл себя в руки.
– Вот что, племянница, если ты хочешь узнать новости о Роллоне, ты пойдешь на пир. Как принцесса франков и моя родственница. Тебя не будут больше охранять и станут обращаться, как подобает женщине твоего положения. Я даже обещаю, что отпущу тебя, куда ты пожелаешь. Но для этого тебе придется все же быть полюбезней с графом Эблем.
Он пододвинул стул, сел.
– Конечно, Эбль – порядочный пес, не спорю. Но мне необходимо, чтобы он увлекся тобой. Ты ведь можешь покорять мужчин. А Эбль сейчас помолвлен с принцессой Английской Эделой. Этот союз невыгоден Нейстрии, ибо если ублюдок Рамнульфа Пуатье женится на английской принцессе, то есть на сестре нашей королевы, то он, как и его отец, потребует себе королевской короны. А это приведет к раздроблению Франкии и ослаблению власти Робертинов.
Ты понимаешь меня? Как дочь Эда и принцесса нашего дома ты просто обязана мне помочь. Очаруй Эбля, помути его разум. Ведь, говорят, эта Эдела просто дурнушка, так что такой красавице, как ты, не составит труда отвратить Эбля от этого союза. Если до короля Эдуарда дойдет, что он предпочитает его дочери женщину из нейстрийского дома – он сам возвратит ее в Англию.
Эмма медлено подняла упавшее платье. Ей и дела не было до политических интриг дяди. Но она уловила лишь одно – он готов отпустить ее.
– Вы обещаете, что не станете препятствовать моему отбытию?
Он кивнул.
– Куда пожелаешь, дорогая. Если ты сама, после того, что видела под Шартром, не захочешь променять своего бешеного варвара на графство Пуатье.
Ей даже стало смешно. Этот Эбль… и Ролло. Она уже не доверяла Роберту. Но это был единственный шанс освободиться от опеки влиятельного дядюшки.
Вечером аббат Далмаций проводил ее к шатрам вельмож. Они были ярко освещены. Огромные, как дворцы. Вход присборен красивыми фалдами, резные подпоры увиты цветами. Землю устилал мягкий мех. Столы стояли по периметру, накрытые белыми скатертями. Пахло дорогими яствами, вином, веяло пряным ароматом специй. У входа громко играли фигляры – дули в рожки, звенели бубнами, наигрывали на лирах. За столами сидели именитые горожане, духовенство, знатные вавассоры. Ели, разговаривали, но по большей части глядели в дальний угол шатра, где за серединным столом громко ругались их предводители. Их голоса превышали музыку, людской гомон. Так что, несмотря на вроде бы мирную обстановку, картина была далеко не идиллической.
– Вы не смели начинать военные действия без меня! – орал Эбль. Лицо его было красным от гнева, выпитого вина и отсветов алой шелковой туники. Драгоценности на нем подрагивали, когда он потрясал кулаками. – Вы украли у меня мою славу, мою победу. Ведь по договору мы должны были выступать все вместе.
– От тебя не было никаких вестей, Эбль, – зло обрывал его Рауль. – Мы и сами задержались из-за моего ранения, а ты все медлил. Сколько мы могли еще ждать? Откуда нам было знать, что ты не поступишь, как предатель Вермандуа, продавшийся этому плевку сатаны, изменнику Геривею?
– Что мне ваш канцлер? Что его подачки? Я сам скоро стану королем и…
Он резко осекся, увидев приближающуюся через свободное меж столами пространство дивную красавицу из снов. Как она идет, как держится!.. Как изящны формы ее гибкого стана, как блестят каменья на высокой груди, как мягко облегает ткань длинные бедра. А лицо, улыбка, темные огромные глаза…
Он вдруг узнал ее. Потряс головой, чтобы удостовериться, что не обознался. Боже, это та изможденная дорогой, усталая женщина, та злобная фурия с телом феи, что так поразила, но одновременно и разгневала его в их предыдущую встречу.
Граф всегда был неравнодушен к красавицам, но сейчас он невольно нахмурился. Он еще не забыл обиды. Однако, дьявол возьми, она улыбается. И улыбается именно ему. Как богиня, как королева…
В самом деле, сейчас налицо было поразительное различие с той понурой запыленной женщиной. Этот роскошный наряд, шелковые рукава достигают сверкающих браслетов на запястьях. Красновато-рыжие косы короной лежат на затылке, подчеркивая правильность вылепленной природой головы, открывая длинную стройную, как лилейный стебель, шею.
При мягком повороте головы чуть покачиваются звенящие серьги в форме крестов с подвесками, достигающие ключиц. Все это так роскошно и нарядно. И сколько в этой женщине достоинства! Как она величественна и соблазнительна одновременно! Какое тело! А ведь он еще не забыл, что видел ее совсем раздетую. Лишь миг, но он помнит эту живую соблазнительную плоть, всю в капельках влаги.
У Эбля пересохло во рту, он сел.
Роберт чуть улыбнулся в бороду, довольный произведенным Эммой впечатлением. Невольно покосился на Рауля. Бургундец так и застыл с недонесенной до рта чашей. Роберт чуть нахмурился, но ничего не сказал. Его злило, что зять ни разу не упомянул о своей невесте, а только и говорил, что об Эмме. Пришлось запретить ему видеться с племянницей.
Но сейчас он его понимал. Слышал, как в палатке смолкал гомон. Люди глядели на это величественное и прекрасное чудо во все глаза. Гордый Далмаций услужливо вел Эмму за самые кончики пальцев, словно недавно не он толкал ее на стене, готовый в любой миг пронзить копьем. Сидевший за столом с герцогами епископ Гвальтельм беспокойно заерзал. Роберту уже сообщили, какую роль довелось сыграть его племяннице в чуде с покрывалом. Пока он молчал, но сейчас епископ беспокоился. Раз герцог лично пригласил Эмму на пир и готов представить всем как принцессу, то еще неизвестно, как аукнется эта затея с чудодейственным покрывалом.
Роберт вышел из-за стола приветствовать Эмму. Приняв ее из рук Далмация, повернул к гостям.
– Моя племянница, дочь короля Эда – Эмма Робертин.
В зале раздались приветственные крики.
Роберт чуть пожал руку Эммы.
– Молодец, девочка. Ты сразила всех наповал.
Он усадил ее между собой и Эблем. Граф осторожно покосился на нее.
– Вы так и не поприветствуете меня, миссир? – очаровательно улыбаясь, спросила она.
– Разве вам это будет приятно? – Он стал наливать бокал вина. Рука дрожала, он чуть не перелил. – По-моему, предшествующая наша встреча не доставила удовольствия нам обоим.
Эмма засмеялась.
– А по-моему, все было весьма забавно. Я долго вспоминала тот инцидент. Хотя, видит Бог, вы были излишне дерзки. А сейчас столь любезны.
Она чуть пригубила бокал, долгим взглядом поглядела поверх его края на графа.
Эбль заулыбался.
– Что ж, и впрямь верно говорят, что даже сатана не разберет женских причуд. Но мне отрадно, что вы не в обиде на меня. Я же, в свою очередь, прошу у вас прощения, ибо мне было бы горько осознавать, что самая красивая женщина во всем христианском мире гневается на обезумевшего от ее чар поклонника.
– Самая красивая? Мила мне лесть.
Эбль тут же расплылся в уверениях, что говорит, как на исповеди. Эмма смеялась.
Роберт слышал, как они воркуют, отвернулся, пряча улыбку.
Заметил, как Рауль широко открытыми глазами глядит на кокетничающую с графом Эмму. Нельзя, чтобы он вмешался. Пока племянница прекрасно справляется с ролью, и Эбль раскудахтался, как грухарь на току. Главное, чтобы граф ничего не заподозрил. Поэтому герцог положил руку на запястье зятя, заставив его опомниться. Сам же повернулся к Эмме и графу.
– Прости, что я перебиваю вас, племянница, но у нас с миссиром Пуатье как раз шел важный разговор, и он так и не ответил, отчего он не спешил в Шартр, а теперь уличает нас в излишней поспешности.
Эбль нахмурился. Ему совсем не улыбалось, чтобы его опорочили перед этой красавицей.
– Клянусь спасением души, у меня была уважительная причина, чтобы задержаться. Куда более достойная, нежели ваша задержка из-за пустякового ранения. И я слал гонцов, умоляя вас немного обождать. Но я не знал, где вы находились в тот миг, и мои люди скакали в Вермандуа. Кто тогда знал, что ваш дражайший шурин, миссир герцог, окажется предателем.
Теперь вмешался Гвальтельм.
– О какой задержке толкуете вы, сын мой? Город был в опасности, в нем разразилась оспа, люди разуверились и отчаялись, а норманны все наседали. Нам даже пришлось прибегнуть к крайним мерам и…
– Остановитесь, достопочтенный отец! – резко прервал его Роберт. Ему совсем не хотелось, чтобы Гвальтельм открыл, как ничтожно было положение Эммы совсем недавно. В глазах Эбля его племянница должна выглядеть достойно. Не менее достойно, нежели английская принцесса.
– Нам известно, что медлить было нельзя. И вам не в чем упрекнуть нас, что мы не позволили норманнам овладеть городом. И никакая уважительная причина, клянусь царствием небесным…
– У меня она была! – рванулся Эбль. – Вы же знаете, Роберт, я не мог покинуть тогда Пуатье, я должен был встречать принцессу английскую, мою невесту…
Он вдруг резко осекся, бросил на Эмму быстрый взгляд.
Она недоуменно подняла брови.
– Как, сударь? У вас уже есть невеста? – Она обиженно надула губки. – А я после той нашей встречи… Что ж, должно быть, англичанка красивее наших женщин.
Роберт едва не расхохотался, видя обескураженное лицо Эбля. Перед ним сидит прекрасная племянница двух самых могущественных людей Франкии, женщина королевской крови, и дает ему понять, что задета его пренебрежением к ней ради иноземки.
«Отлично сыграно, девочка!» Роберт осторожно пожал ее руку. Эмма никак не отреагировала на этот жест одобрения, лишь взглядом велела стольнику пододвинуть к ней блюдо с перепелами. Ела, глядя туда, где в центре шатра, смеша зрителей, боролись два уродливых карлика.
Эбль не сводил с нее глаз. Видел этот нежный профиль, чуть золотистый в свете свечей, длинный изгиб ресниц. И вспомнил веснушчатое курносое создание с еле оформившейся фигурой, какое ему неожиданно прислали из Англии.
Тогда он решил, что обошел всех других князей-франков, а сейчас вдруг засомневался – уж не прогадал ли? Ведь еще во время их первой встречи в монастыре Роберт намекнул ему, что брак его племянницы с Роллоном недействителен в землях франков, что эта принцесса фактически свободна и он не прочь бы породниться с Эблем.
Граф перевел взгляд на карликов. Для смеха они надели рогатые нормандские шлемы, потрясали секирами. Эбль вдруг словно что-то вспомнил.
– А как же ваш Роллон? Неужели вы уже забыли его?
– Ролло? Он ведь не пожелал креститься, а значит, не так сильно любит меня. Да и кто знает, где он теперь.
Она отодвинула тарелку. В упор поглядела на Роберта.
– Как вы думаете, светлейший герцог, где сейчас Роллон Нормандский?
Голос невольно ее выдавал. Роберт понял, что Эмма требует от него того, чем он заманил ее на пир. И он поспешил ответить. Как можно непринужденнее:
– Одно из двух: либо он главенствует норманнами, что окопались на холме Лев, и тогда он совсем рядом с нами; либо это он и его люди захватили Мальмезон. Для нас бы выгоднее, если бы Роллон был на оцепленном франками холме, хотя в том, как действовали северяне под Мальмезоном, скорее угадывается его почерк. Потому-то я так и спешил в Мальмезон. Но те, кто уцелел в крепости, сообщили, что штурмом руководил рыжий норманн, известный под именем Галля. Поэтому у нас остается надежда, что удастся пленить Ролло и выставить ему свои условия.
Роберт говорил спокойно, словно обсуждая богословский трактат. Но Эмма была напряжена, как струна. Ни о каких условиях не могло быть и речи! Теперь, когда норманны разгромлены, для герцога будет выгодней физически уничтожить их предводителя, нежели сызнова давать ему власть на условиях крещения. Эта идея была абсурдна с самого начала, а уж сейчас выглядела совсем невероятно. Побежденному не оказывают милости, не ведут с ним переговоров. И все же Эмма надеялась. Спросила как можно беспечнее:
– И когда же вы думаете разгромить норманнов на холме?
Вмешался Эбль.
– Диво, что вы до сих пор этого не сделали, – заметил он резко. – Неужели после такой победы под Шартром, вам не под силу одолеть горстку язычников на холме?
Роберт не спеша отрезал кусок пирога, сделал кровчему знак подлить вина.
– Тебя не было здесь, Эбль, и ты не знаешь, во что обошлась нам победа. Норманны сражались, как люди, привыкшие выходить лишь победителями. И хотя на каждого из них приходилось по два-три франка, нас полегло не менее, чем их. Нужно было отойти после боя, похоронить убитых, заняться ранеными. А холм Лев… Мы немного опоздали, и викинги успели занять выгодную позицию на его вершине. На крутом подъеме наша конница понесла значительный урон. Убитых было столько, что норманны смогли соорудить стену из их тел и туш коней. Не диво, что наши воины не захотели предпринимать новый штурм – они отступили в ужасе, многих рвало, люди кидались к реке, спешили отмыться, пили воду.
– Я вижу, нейстрийцы отступили даже перед трупами, – насмешливо резюмировал Эбль, поправляя сияющую каменьями гривну у горла. – И это те храбрецы, что отбили Шартр. А отряд норманнов по-прежнему остался у них под боком и может стать угрозой в любой миг.
– Вы зря так говорите, граф, – поглаживая бородку, заметил Роберт. – Свое право на славу мы доказали, и поле перед Шартром, где произошла битва, люди уже сейчас величают Лугом Отступления. А вот вы… Вы ведь тоже гневались на нас, что мы не поделились с вами славой. Что ж, холм Лев не так и далеко. И вы уже завтра можете проявить свою доблесть, если атакуете язычников и нанесете им сокрушительное поражение.
Эбль громко расхохотался:
– Клянусь крестом на Голгофе – вот этого я и ждал. Выходит, я не зря гнал свое войско по такой жаре к стенам Шартра. И я обещаю, что не пройдет и двух дней, как я вернусь с победой.
Он хотел сейчас же идти и отдавать распоряжение к сбору, но Эмма резко схватила его за руку.
– Умоляю вас, граф… Окажите любезность – позвольте и мне поехать с вами.
Тут даже Роберт опешил. Недоуменно глядел на племянницу. Да, он хотел, чтобы она проявила внимание к Эблю, но он не ожидал, что это зайдет так далеко и она пожелает еще и уехать с ним. Черт знает что! Никогда не знаешь, что ожидать от этой дикарки. То слышать про Эбля не хочет, то рвется сопровождать его.
Эбль улыбался.
– Конечно, светлейшая госпожа. Это будет великая честь для меня… и величайшая радость. Если, конечно, ваш дядюшка не будет против.
Роберт внимательно глядел в сверкающие глаза Эммы. То, что она предлагала, было ему на руку. Весть о том, что принцесса Робертинов сопровождала помолвленного с англичанкой Эбля, распространится моментально. Только вот что движет этой странной женщиной? Неужели она всерьез решила пленить графа Пуатье? Эбль хорош собой, могуществен… Нет, что-то тут не так. Эмма не похожа на женщину, которой все равно, кем будет ее избранник.
А Эмма думала о вале из трупов людей и животных. Она еще не забыла рассказ Геллона Луарского о таком вале, который соорудил ее Ролло, отбиваясь от английских датчан. А значит, он должен быть на этом холме. И она будет там, где он. Кто знает, как там все обернется…
Поэтому едва Роберт утвердительно кивнул головой, как она тут же отпросилась собираться в дорогу.
– Риульф, мы едем к Ролло, – говорила она, торопливо складывая вещи. – Он на холме Лев – это точно. И мы поедем туда вместе с Эблем. Что бы ни случилось, мне надо быть там, где Ролло, надо постараться пробиться к нему. Может, я смогу бежать от графа Пуатье, может, смогу пробраться к Ролло.
– А вы не опасаетесь этой встречи? – помогая ей, спрашивал Риульф. – Ролло зол на вас, он вам не верит. Что угодно может случиться.
– Пусть! Но я не могу упустить такой возможности. И Ролло поверит мне. Он остановит войско ради меня… Неужели он останется непреклонен, когда я на коленях буду умолять выслушать меня.
В глазах пажа светилось сомнение. Он еще не забыл, в каком состоянии был Ролло, когда решил, что Эмма неверна ему. Отчасти в этом была и его, Риульфа, вина. Он ведь тоже тогда считал Эмму предательницей. Но за время, что он провел с ней в Шартре, он понял, как несправедливо ошибался.
Она всегда была такой – нравилась мужчинам и была ласкова с ними. В Руане это давало повод кривотолкам. Жены скандинавов вели себя иначе. Ролло ревновал ее даже к охраннику Беренгару. А чего стоит одна история с Бьерном Серебряным Плащом, вызвавшая столько шуму! И этот Ги… Риульф сам видел, как она обнималась с ним, но уже здесь, наблюдая за отношениями аббата и Эммы, понял, что, несмотря на мягкое отношение к нему госпожи, он ничего не значит в ее глазах. Для нее существовал только Ролло.
– Вот что, госпожа, – сказал мальчик с самым серьезным видом, – я не знаю, как все получится там, куда мы едем, но пообещайте, что вы позволите мне первому поговорить с Ролло. Мне и пробраться к нему будет легче, ведь на меня обращают внимания меньше, чем на вас.
Я здесь могу ходить куда вздумается, а на вас все смотрят. Поэтому лучше с ним сначала встретиться мне. Ибо если он сразу увидит вас… да еще с графом Эблем. Одному Богу ведомо, что тогда может случиться.
Эмма нежно привлекла Риульфа к себе, погладила по щеке.
– Мой славный маленький защитник…
– Я не маленький, я воин. Этот пес Далмаций кое-что вам может поведать на этот счет.
– Я знаю. Но давай помолимся, чтобы все вышло, как мы хотим. Ибо человек предполагает, а располагает всем лишь Господь…
Когда-то маленький монашек Таурин близ Эрве сказал ей в ночь перед ее похищением: «Вокруг тебя сгустилась тьма, но за ней я вижу свет. А значит, ты можешь добиться желаемого».
О, как бы ей хотелось верить в это пророчество! Как ей были нужны сила и вера… Вера, что их любовь с Ролло, прошедшая сквозь ненависть, вражду, чары, упрямство и предательство, минует и эту препону. И они будут вместе. Навсегда.
Отряд отбыл на рассвете, когда еще не распалился зной. Эмма ехала подле Эбля в длинной светлой накидке, еле вспоминала улыбаться любезничавшему с ней графу. В основном же глядела вперед, туда, где на горизонте маячила точка холма Лев. А когда прибыли на место, уже стояла изнуряющая духота и вокруг разливался отвратительный запах тления.
Пуатеневцы и не ожидали, какую грязную работу им поручили. Приблизиться к холму было просто невозможно. Оставленные Робертом войска расположились на достаточном расстоянии, но все равно воздух гудел от изобилия мух. Некоторых, кто осмеливался приблизиться к склонам холма, просто выворачивало наизнанку, от едкого запаха на глаза наворачивались слезы.
И все же Эбль был весел и полон решимости победить. Ездил рысью вокруг холма, оглядывал местность, расспрашивал франков о норманнах. Те не хотели идти на гниющий холм, говорили, что скоро норманны и сами сдадутся, ибо трупы разлагаются быстро, и зараза сама выкурит северян с холма. К тому же, хоть на Леве есть источник с питьевой водой, но уже совсем не осталось пищи. Так что старые мелиты лишь отмахивались от мух, играли в кости, ожидая легкой победы. Эбль же действовал иначе. Ему хотелось показать себя героем и одним махом поразить врага. Поэтому он тут же привел свои войска в боевой порядок и велел трубить сигнал к наступлению.
Первая же атака захлебнулась в крови. Норманны отбивались отчаянно, метали копья и дротики, пускали стрелы, чем нанесли наступающим немалый урон. В конце концов под Эблем убили лошадь, а сам он при падении так ушибся, что потерял сознание.
К вечеру франки отступили. В сгущающихся сумерках видели, как северяне шныряют по склону, подбирают стрелы и копья. Видимо, с боеприпасами у них было совсем плохо, но тем не менее франки не решились приблизиться к зловонному холму.
– Завтра мы повторим штурм, – заверил Эбль Эмму, посетив ее вечером в хижине дровосека на опушке леса, где вонь была не столь сильна. Долго он не оставался, чувствуя себя сконфуженным.
Эмма облегчено вздохнула, когда он ушел. Жадные взгляды Эбля были более чем красноречивы, и она уже устала отбиваться от его дерзких рук, ссылаясь на то, что он помолвлен с Эделой Английской и, пока помолвка не расторгнута, не имеет права так вести себя с дочерью покойного короля Эда.
А на другой день была опять атака и вновь поражение. Эбль был в ярости.
– Если они предпочитают сгнить заживо среди падали – то пусть обороняются. Я же готов обещать им почетный плен.
К Эмме он все же не решился прийти, стыдясь нового поражения.
Она вышла из хижины, глядела на громаду холма. К ночи заметно похолодало и вонь стала не так ощутима. Но даже во мраке было слышно неистовое карканье слетевшегося на Лев воронья – на эту открытую, зловонную могилу.
Эмма с ужасом думала, какой ад царит там, наверху. И там ее Ролло. Сколько еще они продержатся? Жара, вонь, разлагающаяся падаль, инфекции, голод… И все же они обороняются. Обороняются даже в столь безвыходном положении, без надежды на победу. Эмма не знала, считать ли это мужеством или безумием. В любом случае – защитники Лева обречены.
Со стороны лагеря приблизилась темная фигурка Риульфа с котелком воды. В дымной хижине он подвесил ее на крюк. У Эммы не было с собой женской прислуги, а все семейство дровосека со своим скотом поспешило убраться подалее, когда начались военные действия. И Эмма проводила все время одна, предаваясь молитве, пока Риульф, уже свыкшись с вонью, шнырял по округе, узнавал новости.
– Этот Эбль – полное ничтожество, – презрительно говорил мальчик, отмахиваясь от повалившего в глаза дыма. – Хорохорится, как петух, клянется всем на свете, что победа у него уже в кошельке, а в итоге посылает вперед вавассоров, боится доброй нормандской стали.
Его люди не хотят идти на штурм, топчутся на склоне, прикрываясь щитами, а викинги скатывают на них гнилые трупы, осыпают стрелами. Я подслушал у шатра Эбля – это было нетрудно, – граф орал, как олень в брачный период. Послал гонцов к Шартру, требуя подмоги, велев привезти ему осадные машины Ролло, чтобы разбить брешь в обложенном трупами частоколе наверху.
Он умолк, когда в проеме двери прошел один из приставленных к Эмме стражей.
– Их всего трое, – понизил голос мальчик из опасения, что кто-либо из охранников знает нормандскую речь. – Может, попробуем сбежать?
Эмма грустно покачала головой.
– А Ролло?
Риульф, обхватив себя за плечи, сидел на корточках у огня, глядя, как пламя лижет днище котелка.
– Я целый день наблюдал за укреплениями наверху, узнал многих. Рагнара, Геллона Луарского, Олафа… А вот Ролло не видел.
Эмма до хруста сжала руки.
– Его не было в Мольмезоне, нет здесь, не было среди погребенных…
Она в ужасе расширила глаза. Вспомнила о трупах, перекрывших реку. «Многих снесло течением», – говорил тогда Ги.
– Нет, – она решительно тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. – Только Ролло знал, как защититься с помощью вала из трупов. И я буду здесь, пока не смогу убедиться, что он либо погиб…
Она коротко всхлипнула, сжалась в комок на лежанке в углу.
– Ладно, – сокрушенно покачал головой Риульф. – Все равно в округе на запах сошлось немало волков и бежать было бы опасно. Слышите, как воют?
Эмма невольно содрогнулась. Вспомнила, как когда-то давно, охраняя раненого Ролло, убила волка-оборотня. Нет, ей бы не хотелось еще раз искушать судьбу и пережить подобные минуты.
На другой день в лагерь под Левом прибыл Рауль, привез разнообразные стенобитные машины. Пуатеневцы потратили целый день на их сборку. Сам же Рауль удалился подальше от вони и поближе к Эмме. Играл ей на лютне, рассказывал забавные истории. Эбль начал ревновать, носился между лагерем и хижиной. Больше времени проводил, конечно, в хижине. Эмма умело распалила между ними единоборство, поддразнивая обоих. По крайней мере, при бургундце Эбль не так откровенно докучал ей.
А потом в лагере поднялся невообразимый шум. Оказывается, норманны, весь день наблюдавшие за действиями христиан, улучили удобный момент и, сделав дерзкую вылазку, подпалили деревянные катапульты. От них еле отбились, но спасти осадные орудия не удалось. Когда Эбль и принц Рауль примчались на место боя, то деревянные орудия были полностью объяты пламенем.
Эбль был в ярости, стегал плеткой охранников, ругался, как паромщик. Потом набросился на Рауля, обвинив его, что это он отвлек его, а принц, в свою очередь, заявил графу, что тот виноват в том, что покинул командный пост, чтобы досаждать ему и принцессе Эмме. В итоге они окончательно разругались, и Рауль отбыл со своими людьми в Шартр.
Когда Риульф поведал обо всем Эмме, то хохотал, как сумасшедший. Потом резко стал серьезен.
– С бургундцем ушло немало франков. А эти вояки графа Эбля только и делают, что хлещут привезенное из Шартра вино. Я тут присмотрелся – они слишком уверены в себе, и охрана поставлена у них из рук вон плохо.
– Что сегодня? – спросила Эмма, чувствуя, как вдруг сильно забилось сердце.
Риульф какое-то время молчал, кусал губы.
– Я оглядел этот холм. Склоны крутые, но со всех сторон хорошо просматриваются. В одном месте, правда, склон почти отвесный и весь порос кривыми деревцами и кустарником. И вот там-то я и смогу забраться. Я ведь и не на такие кручи в детстве лазал, – добавил он важно, с видом бывалого вояки.
Эмму бы позабавила его серьезность, если бы сейчас она не была столь взволнована.
– Но зачем, во имя неба? Что это даст?
– А вот что. Сейчас в лагере многие пьяны, но силы у них превосходящие, и поэтому никто не ждет нападения. А вот норманны об этом не знают. Если я проберусь к ним и сообщу, что франки их не ожидают, и расскажу, где лучше пробраться… Я ведь давно здесь ко всему приглядываюсь. – И он хитро подмигнул Эмме.
Она какое-то время внимательно глядела на него. Потом стремительно обняла и поцеловала в лоб.
– Храни тебя Господь и Пречистая Дева, мой мальчик. А я буду от всей души молиться за тебя. – И она широко его перекрестила.
Риульф смущенно заулыбался. Взглянул задорно.
– К тому же я и Ролло словечко за вас замолвлю. Ведь так? Ну а о том, что вы и меня поцеловали, ни гугу.
Эмма с замиранием сердца вслушивалась в его удаляющиеся шаги.

* * *

– Еще один умер, – сказал Олаф Геллону Луарскому.
Геллон склонился над умершим от страшной раны викингом. Рана сквозная, у самого сердца – диво, что он и прожил-то до вечера.
Геллон по скандинавскому обычаю закрыл ему глаза и ноздри, вытер руку о штаны.
– Ладно. Один ждет его душу, а тело… Что ж, тащи его на вал. Раз христиане так боятся мертвечины, мы должны постараться, чтобы эта стена трупов не уменьшалась. Клянусь своим оружием и Одином, в добрый час я вспомнил эту историю с мясным завалом Ролло.
Он повернулся, пошел прочь. Мухи донимали даже ночью, он уже привык к их гудению. Это только в первые дни было тяжело… Да и сейчас нелегко, но, видимо, сами боги охраняют своих любимцев, раз среди них не начались болезни. Хотя, может, кто-то уже сдирает струпья с подмышек. Разве кто скажет? Викинги не привыкли жаловаться. Только вот голод гнетет. Пищи, что они захватили здесь в крепости, оказалось явно недостаточно. Зато вода – хоть сейчас пей.
Так он и сделал. Крутил деревянную вертушку, пока не появился черпак с водой. Пил долго, пока не наполнил желудок. Противно. Сейчас бы пива.
Подошли еще двое. Геллон отдал им черпак, аккуратно расправил бороду надвое. Пошел проверять посты. Ночью франки не решатся нападать, а днем… Геллон сам не знал, на что он надеется. Помощь вряд ли придет. А плен…
Нет, это позор, лучше смерть. Они будут обороняться до конца, пока не падет последний воин, пока проказа не вгрызется в нутро. Проклятый Ролло! Заманил их к этому городу. Он, Геллон, ведь чувствовал здесь что-то неладное. И все из-за сварливой рыжей девки – пропади она пропадом!
Геллон услышал громкий стон. Рагнар. Сидит под тыном, уронив голову на руки. Последнее время датчанин сам не свой. Ярости в нем на десятерых, франков бьет, как истинный берсерк. Геллон сам видел, как Рагнар одним из первых подбежал сегодня к катапульте, метнул в нее травяной факел. Потом отбивался сразу от нескольких. Семерых один уложил, не менее. А когда вернулся, опять затосковал, все воет по своей Белой Ведьме.
Геллон приблизился, сжал плечо Рагнара. Тот даже не поднял головы.
– Я сам ее убил, – стонал он. – Сам, понимаешь, вот этой рукой. Она ведь предала нас… она предала меня. Ей нужен был лишь Ролло – да провались он в Хель из копий и мечей! Все из-за него и его рыжей суки!
– А знаешь, она как раз здесь, – сказал Геллон, чтобы хоть как-то отвлечь Рагнара от его мрачных мыслей.
Почувствовал, как тот встрепенулся.
– Здесь? О чем ты говоришь?
– Я видел ее внизу. Всю в белом, как невеста. Теперь она с этим выродком Эблем.
Рагнар так и зашелся тихим хрюкающим смехом.
– Вот потаскуха! А Ролло так убивался из-за нее. Так этому выродку и надо. И он еще не мог простить мне, что я был у нее первым. Нет, пусть поразит меня молот Тора, если я не отправлю ее вслед за Снэфрид. Всем этим шлюхам одна дорога. О, Боги! Я ведь так любил ее, Глум, – назвал он ярла прежним именем, – так любил… И я убил ее.
– Пустое, Рагнар. Зачем она была нужна тебе? Она была уже стара. К тому же продалась франкам.
– Что ты понимаешь? – вспылил датчанин. – Снэфрид была настоящей наездницей волков, она была не такая, как все. И у меня больше не будет подобной женщины.
Он снова застонал. Геллон пожал плечами. Порой он не понимал Рагнара. Что за удача – путаться с нечистью? Он даже сплюнул, отошел. Из мрака приблизился огромный Олаф, свалил у ног конунга целую кучу копий.
– Вот, насобирали на склоне. Будет чем пускать изморозь ран христианам.
Какой-то шум на дальней площадке холма привлек их внимание. Оба заспешили туда. Оказалось, викинги обступили светловолосого подростка в темной одежде.
– Забери меня Локи, если это не Риульф, – узнал паренька Олаф. – Всемогущие Боги! Как ты здесь оказался, сынок?
– Ну и вонища же здесь, – усмехнулся Риульф. Чувствовал себя героем и был рад оказаться среди своих.
– Не тяни, – встряхнул его Геллон. – Как ты пробрался сюда?
Тогда Риульф рассказал, как висел над кручей, готовый в любой миг сорваться, как опасался, что его собьет стрелой свой же часовой. А когда залез на гору падали, его так и стало выворачивать наизнанку, пока его, скорчившегося в спазме, не обнаружил один из часовых. Еще удача, что не убил сразу.
– Все это хорошо, – сказал Геллон, – но спрашивается, за каким демоном ты лез сюда?
Это даже обидело Риульфа.
– Не за каким, а за какими. За вами самими – разрази вас гром!
Он старался говорить, как бывалый воин, но с его ломающимся голосом это вышло столь забавно, что викинги невольно засмеялись. В царившую на холме мрачную атмосферу это внесло некоторое облегчение, однако Геллон остался серьезен. С силой сжал локоть паренька.
– Клянусь своим смертным часом, ты сейчас все выложишь или я выпущу тебе кишки и скажу, что так и было.
Риульф почувствовал обиду. Огляделся.
– А где Ролло? Я буду говорить только с ним.
– Кровь Локи! Ты меня злишь, щенок. Откуда здесь взяться Ролло? Его здесь нет.
– А… Ну, тогда…
– Что тогда? Ты будешь говорить?
Геллон резко встряхнул мальчика, но за него вступился Олаф.
– Погоди, Глум. Мальчишка пажом был, при дворе вращался и к такому обращению не привык.
Он поставил Риульфа перед собой, заговорил с ним спокойно. И тогда мальчик поведал, что забрался на кручу с единственной целью, чтобы предупредить викингов, что если они хотят спастись, то необходимо это делать прямо сейчас, когда франки перепились и многие спят.
Тут даже Геллон заулыбался. Приятельски взлохматил мальчишке чуб.
– Прости, сынок. Ты настоящий храбрец, а я был не прав по отношению к тебе.
Потом они совещались. Просто так кинуться на прорыв было опасно, и решили, что несколько викингов вместе с Риульфом спустятся с кручи, где меньше всего было постов христиан, прокрадутся сквозь лагерь и в его тылу поднимут шум. А когда франки забеспокоятся и внимание их будет отвлечено, остальные кинутся на решающий прорыв.
Известие быстро разнеслось по лагерю. Павшие было духом северяне оживились, стали готовиться, подбирать оружие.
Геллон быстро сообщил всем план.
– Видимо, боги не забыли о нас, – говорил он. – И бледный конь, что уже маячил перед нами, отступит, если мы проявим мужество и не изменим себе.

* * *

Эмма еще издали услышала приближение Эбля. Он что-то кричал на охранников, ругался. Резко поднялась, спустив ноги с лежанки. Все это время она пребывала в страшном напряжении, а появление среди ночи графа Пуатье не сулило ей ничего хорошего.
Он резко откинул дерюгу на входе, стоял, опираясь виском о косяк. Длинные волосы спадали на скулы, крест на драгоценной цепи съехал на бок. Эмма сразу заметила, что он мертвецки пьян. От него разило вином, лицо раскраснелось, глаза неестественно блестели. В руках – тыквенная бутыль.
– Я принес тебе вина, Эмма.
Он вошел, стал шарить по полкам, опрокидывая глиняные горшочки. Потом все же ухватил какую-то плошку, налил в нее вина, расплескав немало на глиняный пол. Протянул.
Она молча выпила глоток.
– Терпкое.
Он кивнул.
– Терпкое, но не кислое. Это все равно лучше, чем нюхать эту вонь.
Глядел на нее.
– Какая же ты красивая, когда вот так распускаешь косы.
Он протянул к ней руку, но она отшатнулась.
– Вы пьяны. Идите, отоспитесь.
– Идти, в эту вонь…
Он резко замотал головой.
– Нет, не сейчас. Завтра у меня важный день. И пусть дьявол заберет меня живым, если я не выбью проклятых нехристей с этой вонючей горы. Нет, клянусь всей землей Пуатье, всеми эльфами земель и вод Пуатье…
Замолчал, забыв, что хотел сказать. Глядел на нее, улыбался.
– Ты сама, как эльф, Эмма. Наверное, вот такие нежные создания, как ты, кружат в вечернем тумане над стоячими заводями наших болот. Когда-нибудь я покажу их тебе… Когда я разобью норманнов, а после вернусь с тобой в свои земли. И никто не посмеет препятствовать мне в этом.
– Не посмеет? – Она медленно пятилась вокруг расположенного в центре очага от подходившего к ней графа. – Как не посмеет? А ваша невеста? Принцесса Эдела ведь ждет вас во дворце.
Эбль остановился, хмыкнул.
– Эдела… Что мне Эдела, когда ты сама пожелала поехать со мной? И герцог Роберт был не против. Более того, он сам намекнул мне…
Он что-то хотел сказать, но нахмурился, словно вспомнил о чем-то важном и неприятном.
– Король Эдуард, бесспорно, будет в гневе, когда я верну ему дочь. Но что мне король Англии, когда я выбрал себе новую суженую – племянницу Робертина, племянницу Каролинга. О, твоя кровь даст мне все права на корону. А эта англичанка… Что она? Все Пуатье придет в восторг, когда я выведу тебя на паперть собора Сен-Илар.
Ему все же удалось прижать ее к стене, но она начала отбиваться, едва он ее обнял. Высвободив руку, она с размаху ударила графа по щеке. И тут же проворно отскочила прочь.
– Вы забываетесь, миссир! Я пока еще не ваша собственность, а ваши обещания не более, чем порыв ветра.
Он глядел на нее, держась рукой за щеку. Казалось, трезвел прямо на глазах.
– Сначала вы облили меня водой, теперь ударили. Что же значат тогда ваши улыбки?
– Я защищалась, – дерзко ответила Эмма. – Защищала свою честь… Честь принцессы!
– Честь? – Он зло прищурился. – Какая честь может быть у нормандской шлюхи?
Эмму вдруг обуяла злость.
– В Нормандии я не была шлюхой. Я была законной женой Ролло Нормандского и королевой. И если бы кто-то посмел вести себя подобным образом, ему бы сделали «кровавого орла» – вскрыли бы грудь и, выворотив ребра, вырвали сердце.
Эбль в упор глядел на нее.
– Ролло, всегда лишь Ролло. А я, было, поверил вам, хотел услать Эделу. Ролло… Вы ведь не упомянули, что находитесь под защитой Роберта, не вспомнили о чести Каролингов. Для вас существует лишь этот варвар. Ну что ж… Я немедленно велю начать штурм, и – клянусь всеми святыми – утром вы увидите, как я сам сделаю «кровавого орла» вашему Ролло!
Спотыкаясь, он шагнул к двери, вышел, задев за косяк.
Эмма вдруг не на шутку испугалась. Мысли проносились в голове с лихорадочной быстротой. Риульф уже, наверное, на Леве, норманны готовят прорыв. И если сейчас Эбль предпримет новый штурм…
Стремглав она выбежала из хижины, кинулась за графом.
– О, миссир… Клянусь, я не хотела вас оскорбить.
Она загородила ему дорогу, ловила его руку, которой он пытался ее отстранить.
– Миссир, простите меня. Я не так давно живу среди франков и еще не научилась их обычаям. Ведь у норманнов их женщины неприкосновенны.
Ей все же удалось удержать его, даже вернуть назад. Какое-то время они молча сидели на лежанке, глядели на догорающий в очаге огонь. Потом Эбль повернулся к ней. Зашуршало положенное под овчину сено.
– Хотите я вам спою? – предложила Эмма, мягко отстраняя протянутые к ней руки. И, не дожидаясь ответа, запела.
Эбль слушал ее недолго. Ее дивный голос не волновал его, а вот эти губы, кожа, мягкий изгиб открытой в вырезе платья ключицы.
Эмма зажмурилась, когда он начал целовать ее в мочку уха. Уклонялась.
– Ради всего святого… Ведь вы все еще помолвлены с другой. Не обижайте меня, миссир. Я не смею, я не должна…
– А ведь с Раулем Бургундским вы были не столь суровы.
– Ложь!
– Возможно… Но ведь всем известно, что Роллон терял из-за вас голову. Я охотно верю в это. Дайте же мне узнать, чем вы так пленили этого язычника.
Одной рукой он гладил ей колени, другую запустил в ее волосы, повернув к себе ее лицо. Целовал сначала грубо, задыхаясь. Потом нежно. От него пахло вином, но целоваться он умел. Ласково играл ее губами, сплетал языки. Любая другая на месте Эммы поддалась бы, но она была слишком напряжена. В ужасе почувствовала, как Эбль валит ее на шкуры.
– Нет…
Она уворачивалась от его поцелуев. Уперлась руками в его плечи. Совсем близко она видела его темные, горевшие глаза под густыми темными бровями, напряженные скулы. Отворачивалась. О, Боже, что ей делать? Не может же она позволить… Но как ей удержать этого сластолюбца подле себя, не позволить ему начать неожиданный штурм?
– Герцог Роберт никогда не простит мне…
– Пустое. Он только будет доволен.
Когда он стал задирать ей платье, она все же вырвалась.
– Нет, миссир. Вы просто бесчестите меня. Вы обручены перед алтарем. Я для вас – просто забава. И я не хочу, чтобы потом вы хулили меня при дворе моих родственников, а люди говорили, что, едва освободившись от Ролло, я вступила в греховную связь с первым же приглянувшимся мне мужчиной, который к тому же обещался другой.
Ей очень трудно было балансировать на грани полного отказа и в то же время соблазнять его.
Эбль тяжело перевел дыхание. Поглядел на нее с игривым укором.
– А ведь я уже чувствовал, как вы трепещете под моими поцелуями. И вместе с тем я словно девственницу совращаю. Ну, ладно. Какие вам нужны заверения, что я готов жениться на вас, готов услать английскую принцессу за море?
Эмма молчала, словно обдумывала его слова, а на деле просто тянула время. Но Эбль ждал.
– Я поверю вам, если вы поклянетесь мне всеми святыми Пуатье и поцелуете после этого крест.
Эбль расхохотался.
– Извольте. Клянусь Святым Илером, а также Святым Сипрьеном, а также…
Эмма уже не слушала. Замерла. Она слышала шум за стенами хижины, гудение рогов, крики. Еще далеко, но все ближе, ближе…
Эбль же, увлекшись, пока ничего не замечал. Но вот и он замер, сидел, еще ничего не понимая.
И тут, отбросив дерюгу, в хижину ворвался охранник.
– Святые угодники! Ваша милость… Ролло! Вы слышите, на нас напал сам Ролло!
У бедняги было перекошено лицо, зуб на зуб не попадал от страха.
Весь хмель с Эбля точно ветром сдуло. Вскочил, выбежал наружу. Непроглядная тьма и огни вдали. И крики, вопли, лязг железа, вой труб. Отовсюду. Он кинулся вперед, а уже через несколько минут столкнулся во мраке с первым из своих бегущих воинов.
– Куда?
– Ролло! Ролло! Слышите этот шум в тылу? Он идет освободить своих. И помоги нам Боже!
Эбль не смог его удержать. А уже через миг он оказался в бегущей толпе, среди паники и шума. И отовсюду, казалось, летел пронзительный нормандский клич.
Норманны! Откуда? Неужели они окружены?
Кто-то толкнул его в темноте, кто-то бежал мимо. Невольно всеобщая паника охватила и Эбля, он кинулся назад, побежал. Вспомнил об Эмме и со всех ног кинулся к хижине.
Она стояла посреди комнаты, сложив руки на груди, и улыбалась. Эбль не сразу и понял это. Схватил ее за руку.
– Бежим! Мы окружены!
– Нет! – Она резко вырвалась. В глазах сиял торжествующий блеск.
– Беги сам. Это он! И он пришел за мной.
На какой-то миг Эбль остолбенел. Понял, что из него все время делали дурака, водили, как козла на поводу. И его охватила ярость.
– Ах ты змея! Ну, нет. Ты не достанешься ему.
Она извивалась ужом, визжала, отбивалась, пока он не обхватил ее поперек туловища, потащил к выходу.
Поздно. Огромный варвар в рогатом шлеме загородил проход. Эбль в ужасе отпрянул, одной рукой все еще держа Эмму, другой выхватывая меч.
– Ролло?
От ужаса у него все плясало вокруг.
– Убирайся! – закричал Эбль, закрываясь Эммой, как щитом. – Дай пройти или я убью ее.
Эмма не могла вымолвить ни слова. Эбль никогда не видел Ролло, но она сразу узнала того, кто переступил порог. Ожог на лице, маленькие желтые глаза, зубы скалятся в усмешке под светлыми усами. Рагнар! Ее злейший враг – Рагнар.
– Нет! – закричала она, вырываясь. – Пусти меня! Пусти!
Рагнар захохотал и сделал резкий выпад.
Длинное холодное лезвие метнулось к телу Эммы. Она ощутила пронзающую боль, задохнулась, обжигаясь собственным дыханием. Глаза заволокло пурпуром, яркими вспышками огня. Боль…
Она еще различила проклятия Эбля, звон стали. Потом она проваливалась, проваливалась в кромешный мрак. В небытие…

11

– Она мертва, – бесцветно произнес Эбль Пуатье и, медленно перекинув ногу через луку седла, сделал шаг к Роберту. Безжизненное тело Эммы он держал на руках. Голова девушки бессильно свесилась, длинные волосы цвета меди едва не касались земли.
– Он убил ее, – глухо продолжал граф. – И только себя я могу винить в этом. Ибо я не уберег ее, и нормандская сталь лишила жизни прекраснейшую из женщин, какая только жила в подлунном мире.
Сам он был весь в крови, волосы растрепались, лицо потемнело. Слуги епископа еле смогли забрать у него тело Эммы. Герцог Роберт на миг остановил их, вглядываясь в мертвенное лицо племянницы, потом приподнял ее голову и запечатлел на лбу поцелуй.
– Сделай все, что полагается. Она должна быть погребена, как принцесса.
Девушку вынесли.
Роберт ни слова не сказал Эблю. Еще ночью, когда стало известно о прорыве норманнов, он был в ярости. Ходил из угла в угол по покою. Позор! После такой победы – такое поражение! Эбль выказал себя круглым дураком, позволил обвести себя вокруг пальца, как мальчишку!
Роберту уже доложили, как было дело. Несколько норманнов спустились под покровом ночи с горы и пробрались через лагерь в тыл войска, а затем подняли шум, стали трубить в рога. Им удалось вызвать такую панику, что никто и не подумал браться за оружие, когда норманны с холма кинулись на прорыв. Их была лишь горстка – измученных, полуголодных людей – и они смогли разогнать лагерь пуатеневцев, сделать так, что целое войско кинулось бежать в страхе, что сам Ролло вернулся разбить их. А норманны смогли спокойно пробиться к реке и, захватив франкские суда, уйти вверх по Эре. Подобной несуразицы еще не знала франкская земля.
Роберт справлялся об Эбле. Поначалу никто не мог толком сказать, где он. Правда, кто-то упоминал, что во время прорыва норманнов граф укрылся в хижине дровосека. Трус. Ничтожество и трус. А как хорохорился, как возмущался, что герцоги вступили в битву без него!..
Но когда Эбль верхом на жалкой кляче приехал в Шартр с телом Эммы на руках, все слова упреков замерли у Роберта на устах. У Эбля был потерянный вид, лицо залито слезами.
– Я хотел спасти ее. А тут ворвался этот Ролло. И он, видимо, решил, что я и Эмма… О, небо! Он убил ее сразу. И захохотал. Я хотел кинуться на него, мы даже скрестили мечи, но этот трус не стал сражаться. Попросту сбежал.
Роберт отвернулся, еще сдерживая ярость. Он уже знал, что Ролло все же был в Мальмезоне, безучастный, молчаливый. Почти не принимал участия в набеге. Но все же кое-кто из защитников крепости узнал его. Сейчас же Ролло уже на пути в Руан. Бог весть, чем это обернется для франков, а Эбль все твердит, что бился с самим Роллоном и что тот бежал от него.
Мразь, ублюдок! Провалил такую кампанию, покрыл себя позором… И погубил девушку. Жаль. Она была его родней, в ней текла кровь Робертинов – славная, неспокойная кровь. Дочь его брата… Да пребудет душа ее в мире.
Герцог оставил Эбля в одиночестве переживать свое несчастье. Пошел в собор. Надо заказать службу за упокой племянницы.
Его неожиданно остановил Далмаций.
– Она не умерла. Дышит.
Роберт глядел на него, не произнеся ни слова. Аббат поправил кольчужное оплечье.
– Я сразу обратил внимание, что она слишком сильно кровит. У трупа никогда не бывает столько крови. Приложил лезвие к губам, и оно потускнело. Я не мог и поверить. Однако ошибки нет. Жизнь еще теплится в ней.
Роберт немедленно подошел к Эмме. Застал у нее епископа Гвальтельма. Прелат стоял с сосредоточенным лицом, щупал запястье девушки.
– По всем Божеским и человеческим законам, она должна быть уже мертва. Но она очень сильная девочка. В ней словно несколько жизней.
Роберт тоже взял руку племянницы в свою. Удары в запястье слабые, еле заметные, все же прощупывались. Герцог взглянул ей в лицо – черная бахрома ресниц, казалось, особенно подчеркивала восковую бледность щек. И все же дочь его брата была еще жива. Чудо.
Роберт обменялся взглядом с епископом. Застывшие складки на лбу Гвальтельма придавали особенно мрачное выражение лицу прелата.
– Думаю, это ненадолго. Хотя, если она выжила до утра… – Он посмотрел на Эмму. – Если она продержится еще какое-то время, то нам следует ее отправить в монастырь Святой Магдалины. Всем известно, что сестра Геновева-целительница способна даже мертвую воскресить.
– Геновева-целительница? – переспросил герцог. – Это та…
Он не договорил, и епископ согласно кивнул.
– Я почти забыл о ней, – пробормотал Роберт, задумчиво погладил бородку.
Герцог почему-то испытывал досаду. Еще миг назад он искренне скорбел о племяннице, но сейчас подумал, что если Эмма выживет, то причинит ему еще немало хлопот. Да, у него были на нее свои виды. Ибо пока она у него, он все еще сможет влиять на Ролло. Однако разве он уже не убедился, как трудно бороться с ее волей… Волей Робертинов, доставшейся ей в наследство от отца и деда.
Герцог почувствовал, как внимательно наблюдают за ним Далмаций и епископ.
– Монастырь Святой Магдалины в добрых семи лье от города, – заговорил Гвальтельм, – и дорога туда не самая лучшая – через болото и лес. А принцесса и так потеряла много крови. Я распоряжусь, чтоб брат Мартин наложил ей повязку, пропитанную смесью сала и оливкового масла. Это остановит кровотечение. Но я опасаюсь, что задето легкое.
Гвальтельм заботливо подложил под голову Эммы валик. Пошел отдавать распоряжения. Похоже, он ни на миг не сомневался, каково будет решение герцога. И к Эмме он отнесся бережно, уже не вспоминая, что она явилась, по сути, причиной гибели его Дуоды.
Герцог вздохнул.
– Сделайте все, как полагается. А остальное – воля Всевышнего.
Да, так будет правильней. Тень покойного брата не даст его душе успокоения, если он не сделает все возможное, чтобы сохранить жизнь его ребенку. Даже если потом придется эту жизнь и погубить… Там как сложится…
Менее чем через час Эмма с тугой повязкой на груди была перенесена на корабль, который поплыл вниз по Эре. Эмма по-прежнему не подавала никаких признаков жизни. Приставленный к принцессе брат Мартин то и дело прикладывал к ее губам лезвие ножа, чтобы убедиться, что она еще дышит.
Когда у поворота реки они сели на мулов, а девушку укладывали в конные носилки, она впервые застонала. Даже приоткрыла глаза. На миг. Потом вновь лежала, как неживая.
– Будем надеяться, что аббатство Марии Магдалиы не пострадало от набега язычников, – говорил брат Мартин сопровождающим. – Они вообще не заходили так далеко от города. Однако если нас встретит тишина и эта девочка не попадет в руки к благочестивой Геновеве-целительнице, тогда только чудо спасет эту рыженькую.
Тропа вилась между вековых дубов, кроны сходились сводом над головами. У болота была проложена крепкая бревенчатая гать. Цела. Видимо, норманны таки не добрались до тихого пристанища сестер-бенедиктинок. Но монахи все же облегченно перекрестились, когда заслышали сквозь шум леса отдаленный удар колокола. Затем дорога пошла вверх, лес поредел, и они оказались в широкой плодородной долине, окруженной покрытыми лесом холмами.
Среди пашен и садов на скале песчаника высилось мощное, укрепленное каменной стеной аббатство Святой Магдалины.
Несколько деревень с тростниковыми крышами виднелись то там, то здесь. Дорога шла через древнее святилище друидов, какими так богата земля корунтов, проходила под еще сохранившейся аркой дольмена из неотесанных столбов песчаника. Диво, что она сохранилась, ибо вокруг валялись лишь остатки прежних монолитов, разбитых рукой ревностных христиан на постройку стен монастыря.
Когда-то, еще при Меровингах, здесь было основано аббатство, в котором закончила свой век не одна женщина королевской крови. Бертрада Колченогая – мать Карла Великого, немало сделала для обители Святой Магдалины, и главная башня монастыря, возвышавшаяся над стеной, почти наполовину была воздвигнута при ее непосредственном вмешательстве.
Шартрские монахи невольно затянули псалом, восхищенные этим символом величия христианской веры. Башня состояла из четырехугольных ярусов, укрепленных встроенными колонами, меж которыми виднелись полукруглые окна с богато украшенными архивольтами. Карниз на консолях поддерживал пирамидальную кровлю.
Когда монахи поднялись до массивных ворот с решеткой, сама аббатиса Стефания вышла навстречу. Выслушала благочестивых братьев, сложив в надменную складку тонкие губы. Коротко стала отдавать распоряжения.
В небольшой бедной келии женщина, известная, как Геновева-целительница, оглядела рану привезенной девушки. Нахмурилась.
– Ну? – осведомилась аббатиса. Она стояла немного в стороне. Страсть, как не любила трупов, а эта рыжеволосая красавица скорее мертва, чем жива. – Что передать братьям из города?
Сестра Геновева даже не повернулась. Длинными тонкими пальцами исследовала рану молодой бесчувственной женщины. Треугольное отверстие кровоточило, края его чуть открывались при выдохе и сжимались при вдохе. Сестра Геновева безнадежно покачала головой.
– Жизнь еще теплится в ней и, пока смерть не коснулась ее своим перстом, я сделаю все, что в моих силах. Эта девушка молода и, судя по тому, что она так сопротивляется смерти, – очень сильна. Даже без сознания, она борется за жизнь – а это добрый знак.
– Да поможет нам Святая Мария Магдалина, – перекрестилась, возведя очи к потолку, аббатиса. И властно добавила: – Учтите, сестра Геновева, эта женщина королевского рода, и от того, как вы справитесь с поручением, многое зависит. Поэтому я повелеваю, чтобы вы оставили остальные дела и приложили все возможные старания к ее лечению.
Молчаливость монахини явно раздражала настоятельницу. Она нервно теребила четки – настоящее произведение искусства – черного дерева, отделанные золотом и перламутром.
Сестра Геновева по-прежнему не обращала на нее внимания. Придвинула к ложу больной небольшой дубовый столик, расставила на нем скляночки и горшочки. Принялась протирать инструменты. Заметив, что мать Стефания не уходит, стала объяснять, что хотя девушка и потеряла много крови, но, видимо, немало ее излилось и внутрь, а значит, следует проникнуть в нее зондом. И когда она это сделала, по лицу Эммы прошла легкая дрожь.
Аббатиса стала белее обрамлявшего ее лоб и щеки полотна и поспешила прочь.
– Очень хорошо, красавица, – удовлетворенно вздохнула Геновева. – Чувствительность – благоприятный признак. И я еще поборюсь за тебя.
Остаток дня монахиня провела со своей пациенткой. Промыла рану вином, настоянным на травах. Затем посредством банок и надрезов извлекла разлившуюся внутри кровь, которая могла принести немалый вред и даже задушить больную. Эмма была так тиха, что монахиня все время щупала ее пульс, опасаясь, что жизнь в любой миг покинет тело.
Склоняясь, прислушивалась к глухим хрипам в груди больной. Явно задето легкое. А следовательно, больную надо как можно больше поить. А до этого столько работы…
Она осторожно обложила рану бинтами, смоченными густым отваром из дубовой коры, дабы избежать воспаления, затем зашила края вареной жилой, смазала целебным жиром медведя, забинтовала жестким холстом, пропитанным крепким настоем трав. По лицу девушки порой проходила судорога, и монахиня сочла это добрым знаком. Значит, сознание ее где-то рядом, смерть отступает.
И все же, когда уже ночью больная тяжело приоткрыла ресницы, Геновева заволновалась. Она знала этот взгляд сквозь обморочный туман, когда больной видит нечто, казалось бы, ускользаемое, незримое для остальных. Это особо опасное время, когда ангел-хранитель и смерть, казалось бы, стоят рядом в изножье больного и, простирая над ним свою длань, ждут – на чашу жизни или смерти упадет жребий.
Сестра Геновева не успокаивалась. Клала безжизненную голову к себе на колени, через силу размыкала губы больной, вливала ей в горло теплый отвар. В перерывах между питьем пожарче развела огонь, дабы согреть холодеющее тело девушки. Ни приседала ни на миг. И когда за затянутыми холстиной окошком стали проступать первые признаки нового дня, была вознаграждена за труды – больная открыла глаза, посмотрела вокруг почти осмысленным взором.
Эмма не понимала, где находится. Бревенчатый потолок, беленая стена с полками, уставленными горшочками и баночками. Кто-то склонился над ней. Немолодое бледное лицо, резко очерченные скулы, глубокая морщина меж бровей. А глаза – темные, узкие, взгляд участливый.
– Ты видишь меня, девочка?
Эмма хотела ответить, разомкнула запекшиеся губы. Жгучее дыхание обжигало. Свет свечи резал глаза, а вокруг катались множество призрачных теней. Нет, у нее нет сил говорить.
Потом она ощутила, как ко рту поднесли плоский металлический сосуд, глотнула теплый отвар. Грудь нестерпимо болела. О, Боже, как болела! Боль разрасталась с каждым мигом. И она не смогла побороть невольный стон.
– Тише, тише.
Прохладная рука легла на лоб. Это было приятно. Женщина что-то говорила, но слова разлетались, дробились, удалялись. Ее вновь поглотил мрак.
Утром пришла мать Стефания. Нервно поджимала губы. Она была еще не стара, но лицо желчное, с резкими чертами, скошенным маленьким подбородком.
– Как, вы ни за что не ручаетесь?! – возмущалась она, взмахивая рукой с четками. – Вы лечите любое отребье, а сейчас, когда вопрос стоит о жизни знатной особы, вы только разводите руками.
Сестра Геновева поправила черное покрывало поверх белого наплечника. Выглядела утомленной. Она была гораздо старше настоятельницы, высокая, худощавая. Рядом с почтенной аббатисой держалась спокойно, и в этом спокойствии невольно проступала величавость, раздражавшая настоятельницу.
– Вы не должны так кричать, матушка. – Голос Геновевы звучал негромко, умиротворяюще. – Любое волнение может привести к гибели этой женщины. Но вам следует знать, что сейчас у нее началась лихорадка. Ее тело борется с болезнью, и пока дух блуждает во тьме без сознания.
Однако замечу – она крепкий орешек. Вы поглядите на нее. Она хорошо пережила утренние часы. Конечности ее не утратили гибкости, и хотя дышит она со сбоями, но уже увереннее глотает питье. Нам остается лишь молится. – Монахиня поправила край повязки, перетягивающей грудь раненой. – Осмелюсь ли узнать, кто моя подопечная?
Мать Стефания какое-то время молчала. Глядела на монахиню странным взором.
– Удивительные вещи я прочла в послании досточтимого епископа Шартрского. Эта женщина… она дочь Эда Робертина – да пребудет душа его в мире. А кроме того, она такая же грешница, как и вы.
У Геновевы чуть шевельнулись тонкие брови. Но губы только плотнее сжались. Но когда аббатиса вышла, поглядела на Эмму с явным участием.
– Дочь Эда… да к тому же возлюбленная норманна. Неисповедимы пути господни…
Два следующих дня Эмма страдала от жесточайшей лихорадки, в полубессознательном состоянии боролась за жизнь. Она то горела, как в огне, то стучала зубами, будто от стужи зимней ночи. Она порой приоткрывала глаза, различала яркие блики огня. Геновева специально пожарче распалила пламя в очаге, придвинула поближе ложе больной.
Эмма бредила. И Геновева невольно прислушивалась к ее бессвязным речам. Имя покорителя Нормандии мелькало в них непрестанно. И монахиня поняла, кем является ее подопечная. Слухи о странном браке Роллона Нормандского и христианки из Байе доходили и в их глушь. Графиня Байе… и дочь Эда.
Геновева не улавливала связи, хотя хорошо помнила события тех лет. Отворачиваясь, молча толкла в деревянной ступке снадобья. Намазывала полученной смесью бинты, перевязывала.
На четвертый день лихорадочный бред больной сменился глубоким сном, и монахиня позволила себе поспать на шкуре у постели. А когда проснулась, то увидела, что девушка лежит, открыв глаза, всматривается в окружающее. Удивительные были у нее глаза. Огромные, темно-карие, ланьи. И такие живые, блестящие, что все лицо осветилось каким-то особым нежным сиянием. Очень красивая женщина!
Монахиня словно заново увидела ее. Точеный тонкий нос, нежные очертания шеи и подбородка. Кожа у нее была такая нежная и чистая, что женщина казалась прекрасной, несмотря на свою крайнюю бледность.
– Где я? – спросила Эмма.
В памяти еще остались дымные своды хижины, Эбль Пуатье и его настойчивые руки, ужас от встречи с Рагнаром.
– Ты в аббатстве Святой Магдалины, – ответила монахиня. – Тебя привезли сюда без чувств несколько дней назад. И скажу честно – я не надеялась, что ты выживешь.
Эмма чуть нахмурилась. Сказала убежденно:
– Я должна выжить. Мне столько предстоит еще сделать.
Эти слова понравились Геновеве. В них была воля и решительность. Да, определенно эта женщина не умрет.
Через три недели она уже могла полусидеть на кровати, опираясь на взбитое изголовье. Прислушивалась к звукам, долетавшим в открытое окошко. Гулкие удары колокола замирали в час послеполуденной молитвы к Божьей Матери. Слышалось пение кос на лугу, скрежет точильных брусков и перекликавшиеся голоса. Под ветром шелестела листва, позвякивал колокольчик на шее еще не отправленной на выгон телки.
Услышав, как стукнула дверь, Эмма оглянулась. Вошла сестра Геновева с корзиной, полной трав, какие она всегда собирала в это сухое послеобеденное время. Встретившись взглядом со своей подопечной, улыбнулась. Придвинув столик, стала раскладывать травы, собирая в пучки.
– Крестьяне так стремятся собрать побольше клевера на корм скоту, что мне еле удается набрать его для своих целей. А клевер – мой любимец. Он и при бронхите хорош, и лихорадку лечит, и годится как мочегонное. А вот мать-и-мачеха. Очень хороша при болезнях горла и десен. А из дягиля мы изготовляем прекрасные наливки – я дам тебе попробовать. А вот эти желтоватые цветы, к моему стыду, мне не ведомы от чего. Но я все равно собираю их в ольшанике на дальнем склоне. Но сколько я ни заваривала их или настаивала на пиве и на меду – так и не познала их действия.
Эмма бросила мимолетный взгляд на растения. Сказала:
– Лапчатка гусиная. Я знаю, ее отвар пьют при болях в почках. И от судорог хороша. Можно и есть, добавить в салат.
Геновева подняла брови, кивнула, довольно улыбаясь. Она уже не раз убеждалась в широких познаниях в травах этой женщины. Та как-то говорила, что росла в монастыре, и тамошний лекарь был великим знатоком трав.
– Матушка, – негромко позвала Эмма.
Геновева знала, что та ждет от нее. Вздыхала.
– Нет, дитя мое. Никаких вестей для тебя.
Теперь вздыхала Эмма. Глядела на поблескивающую в солнце паутинку, зацепившуюся за ставень. Было начало сентября. Ее сыну исполнился год. Где-то он? Что с ним? Последний раз она видела его безмятежно спавшим в шатре, когда за ним пришел епископ Франкон, чтобы унести в крипту среди руин старого монастыря в Эрве.
Ее сыночек… Она часто вспоминала о нем, и сердце исходилось болью. Она так соскучилась по своей крошке. Когда-то она вновь прижмет его к груди, ощутит эту приятную тяжесть в руках. Гийом, мальчик… Сколько же преград разделяло их. Расстояние, война и… гнев Ролло. Ибо Эмма знала, что именно это чувство преобладает к ней в сердце мужа.
Как странно складывается судьба! Как будто злой рок отдаляет ее все дальше от тех, кто ей дорог. Ошибки следовали одна за другой, и расстояние меж ними становилось все больше. Сможет ли она когда-либо преодолеть его, сможет ли докричаться до сердца Ролло?
Время шло, она выздоравливала, но была еще столь слаба и малокровна, что ее ничего не волновало, кроме одного: поскорее вернуться домой. Вестей не было, и она не знала, что и думать. Ее дядя велел ей до полного выздоровления оставаться в аббатстве. Пожалуй, сейчас, когда она так слаба, ей самой казалось, что хорошо вот так, лежа здесь в каком-то полуживом состоянии, предаваться спокойным мыслям, вспоминать прошлое.
Геновева каждый день оглядывала ее рану. Она затянулась, но еще болела. Монахиня накладывала на нее корпию, пропитанную смолистым бальзамом, продолжала часто поить Эмму. У той с каждым днем улучшался аппетит.
– Теперь я вижу, что ты выздоравливаешь.
Эмма получала удовольствие от одиночества. Вокруг ее кровати на стенах висело множество сухих трав, которые сладко пахли. Особенно, когда зарядили осенние дожди. Она дремала под их звук. Мысли ее тогда текли спокойно. Или это спокойствие оставалось лишь ответом на ее слабость, ибо в глубине сердца постоянно пылала тихая паника.
Что ее ждет дальше? Неизвестность грызла сердце. Еще недавно она считала любовь Ролло чем-то естественным, хотя разве все это время она неустанно не прилагала все силы, чтобы отвратить его от себя? Ее строптивость, гордыня, постоянные попытки перечить ему из каприза, ругаться с ним и, наконец – побег, принесший ей одно горе.
Казалось, она от души старалась сделать все, чтобы разрушить свое счастье, уничтожить все, чего добилась в жизни. И когда она вспоминала лицо Ролло в последнюю встречу в Шартре – дикое, посеревшее, – то понимала, что он решил на ее счет, застав ее с Ги… У нее начинала кружиться голова, становилось дурно от этих страшных воспоминаний, и она не в силах была продумать эту мысль до конца.
Сможет ли она вернуться к Ролло, сумеет ли не побояться его гнева, гнева варвара, разуверившегося в верности своей избранницы? Да и все остальные ее ошибки… Теперь она видела их с ясностью стороннего человека. Она была дурной женой Ролло, хотела казаться выше его – ведь в глубине ее души тайно теплилась убежденность, что по происхождению она выше и благороднее его – бродяги с севера. К тому же, даже когда их отношения складывались хорошо, она тоже относила это себе в заслугу – ведь она сама выбрала его и сделала все, чтобы они были вместе. Поэтому она нередко забывала о смирении женщины перед мужем, ибо считала себя сильной, умеющей добиваться желаемого.
Но все оказалось пустым – ее желание самоутвердиться, повелевать, требовать. Ибо всегда в ней жило страстное томление – ей хотелось быть его Эммой, той самой, что согрела его своей любовью в тот день, когда от страсти они забыли холод зимнего леса. Да, чтобы добиться своего, чтобы привязать к себе Ролло, она отдала ему все, чем обладала: свою любовь, свое тело, свою душу. А позже, когда он ее возвысил, она почему-то решила, что слишком хороша для него, что он должен забыть, что взял ее не принцессой, а пленницей, решила, что именно с ее волей он должен считаться прежде всего.
Она прятала лицо в ладони, не в силах сдержать невольный стон.
Геновева делала вид, что не замечает. Жалость только усилит скорбь. Она старалась отвлечь Эмму.
– Вот что, голубушка, разбери-ка мне эти побеги череды. Работа несложная, а мне поможешь. Эта травка мне очень пригодится, чтобы лечить кожные болячки у маленьких детей.
При последних ее словах Эмма, как ни старалась, не могла удержать слез. Перед глазами так и вставал Гийом. Сердце ныло от одного воспоминания, как он глядит на нее своими милыми серьезными глазками, какие у него крохотные бело-розовые ручки и ножки. Ее сын, с которым она разлучена и не ведает, когда вновь встретится.
Сейчас она обвиняла себя, что так мало времени уделяла сыну. Почему она не дрожала над ним с той болезненной нежностью, что видела у других матерей, и чаще поручала уход за ним Сезинанде и нянькам. Она всегда была спокойна за него. Он был крепеньким, здоровым ребенком, который нес ей только радость и облегчение. Она гордилась им, а еще больше гордилась, что Ролло так любит их сына.
Как вспышка молнии всплывало воспоминание: вот он стоит у колыбели Гийома. Полозья мерно постукивают о пол, ребенок лепечет, тихо взвизгивает от радости и изо всех сил колотит босыми пятками о мех, постланный на дно колыбели. А дикий варвар, его отец, склонившись над ним, бренчит снятым поясом, унизанным пластинами, и этот звон веселит малыша.
Да, Ролло безмерно любил ее сына, их сына. Она помнит, какой нежностью светлело его лицо, когда он брал своего наследника на руки, как он мог часами говорить о каждом новом его прорезавшемся зубе. Порой они брали ребенка себе в кровать, и Гийом серьезно глядел на их склонившиеся к нему улыбающиеся лица, а потом засыпал, раскинув ручонки. И такой беззащитностью веяло от его нежного тельца, от того, как тихо он сопит во сне. Господи, она бы все отдала, чтобы еще хоть раз пережить те дивные мгновения, на которые так мало обращала внимания в пору своего счастья…
Лицо ее совсем распухло от слез. Сестра Геновева вздыхала, глядя на нее.
– Человеку свойственно ко всему привыкать. И однажды ты поймешь, что можно жить и без слез и находить радость в каждом дне.
– Ах, что вы понимаете! – отмахивалась Эмма.
Монахиня ничего не отвечала. Поднялась, подбросила дров в очаг. Пламя занялось с треском, его язычки взмыли, освещая спокойное лицо сестры Геновевы. Была в этой величественной немолодой монахине какая-то спокойная, умиротворяющая сила.
Эмма украдкой разглядывала ее и невольно отмечала, как она хороша. И хотя лицо монахини все испещрено морщинами, но вместе с тем такое нежное и белое, что, казалось, его кожа должна быть мягкой, как бархат. Губы были красивыми, как у молодой женщины. И держалась она прямо и стройно, как свеча. Эмма скорее почувствовала, чем подумала, что эта монахиня не просто смиренная затворница, в ней угадывалось какое-то благородство и достоинство. Да и помещение, которое она занимала, явно не было обычной кельей, а скорее напоминало обжитую горенку, хотя на стене и висело распятье и образок Мадонны, за который был засунут ветхий кусок пергамента с латинской молитвой.
И все же это узенькое помещение с белеными стенами было уютным. Очаг из серого сланца с навесным колпаком, всюду лари, ящики с баночками и горшочками, связки трав на стенах. Удобное кресло с сиденьем-сундуком и высокой спинкой, покрытое овчиной. Такой же овчиной покрыта и деревянная скамья у стены, служившая постелью целительнице. Эмма видела, как она укладывается на этом жестком ложе, натягивает на себя грубое холщовое покрывало. Эмма же, удобно расположившись на широкой кровати с мягкой периной, почувствовала себя словно неудобно, представив, как монахиня после целого дня трудов вынуждена лежать на узкой скамье, вытянувшись во весь рост.
«Я ведь все-таки принцесса», – капризно напомнила себе Эмма. Но и в Геновеве, несмотря на ее смиренный вид и скромные манеры, было нечто внушающее почтение, некое загадочное достоинство, какое не в силах было скрыть и скромное черное одеяние монахини. Эмме она нравилась. Она была участлива и добра. Эмма не знала, кем была ранее эта молчаливая, покорная женщина. Чувствовала, что что-то было в ее прошлом, но не спрашивала, более всего погруженная в свои переживания.
По утрам Эмму приходила навестить сама настоятельница Стефания. Старалась держаться достойно, важно опиралась на окованный железом посох с позолоченной рукоятью. Эмма задавала ей те же вопросы, что и Геновеве – есть ли какие-нибудь вести для нее. Стефания всякий раз умудрялась ответить ни да ни нет, и этим умело поддерживала напряжение в Эмме, заставляя ее чувствовать себя беспомощной и зависимой. У нее был явный талант, не говоря ни одного худого слова, принижать собеседника. Глядя куда-то мимо молодой женщины, вести разговоры о человеческих слабостях и грехах, рассуждая о том, что всякая христианка, как бы ни влияли на нее мирские соблазны, может оградить себя от козней дьявола, если прибегнет к постам и молитвам.
Эмма всегда чувствовала себя грешной и слабой рядом с аббатисой. И вместе с тем в ней от таких речей просыпался гнев. Особенно когда она замечала, что мать Стефания всячески старается задеть не только ее, но и Геновеву. Ее явная недоброжелательность так и сквозила в речах, когда она придиралась к сестре-целительнице.
– Почему вы терпите все это? – однажды спросила она Геновеву после ухода аббатисы.
Монахиня погрузила пальцы в кучу пахнущей травы, растерла сухие стебли. Чистый, пряный аромат иссопа разнесся по комнате, словно очищая воздух от духа язвительной настоятельницы.
– Дело в том, дитя мое, что несколько лет назад шартрский епископ назначил меня на место аббатисы Святой Магдалины, да и сестры поддержали этот выбор, хотя сестра Стефания всеми правдами и неправдами стремилась возглавить аббатство. Я отказалась от сией должности, поэтому настоятельницей все же стала Стефания. Однако ей трудно простить мне, что я в чем-то обошла ее.
– Но отчего же вы отказались? – недоумевала Эмма. – Ведь слава ваша далеко разнеслась за пределами монастыря, люди приезжают за многие лье, чтобы предстать перед вами и поведать о своих болях и тревогах.
– Иссоп, – произнесла Геновева, словно не слыша вопроса Эммы, – помогает от бронхиальной астмы, исцеляет воспаление горла, а сваренный с медом, лечит от плевритов.
– Вы не желаете отвечать, матушка?
Геновева вынула руки из кучи сухой травы и отряхнула над столом пальцы.
– Я уже нашла себе дело в этой жизни. Я врачую людей, и это приносит мне удовлетворение, даже, сказала бы, успокоение. А должность настоятельницы требует большой ответственности, забирает много времени. А слава положения… Что ж, это все уже было в моей жизни, и я не желаю вновь позволять честолюбию и властности воцариться в своей душе, посеять в ней суету и волнения.
Значит, молчаливая сестра Геновева когда-то занимала должность более почетную, нежели высокий пост аббатисы монастыря. А ведь быть настоятельницей в своих владениях весьма почетно. Настоятельница по-своему управляет землями, виллами, деревнями, феодалами; она по своему усмотрению заключает торговые сделки; она имеет полную власть в своих землях и никому, кроме епископа, не подчиняется. И все же когда-то Геновева занимала более высокое положение.
В глазах Эммы был явный вопрос, но монахиня словно не замечала немого ожидания ответа.
– Тебе пора на прогулку, Эмма. Думаю, ты достаточно окрепла и мне уже незачем сопровождать тебя.
Конец сентября был на диво прекрасен. Эмма подставила лицо неярким лучам солнца. Потом осторожно стала спускаться по ступенькам деревянной галереи. Она уже хорошо изучила монастырь Святой Магдалины. Это было богатое владение, которому по традиции покровительствовали дамы из королевского рода франков.
Мария Магдалина – раскаявшаяся грешница, сопровождавшая самого Спасителя и причисленная к лику святых – всегда вызывала в них особое чувство симпатии. Поэтому они много жаловали на это, затерявшееся среди лесов Шартрского диоцеза, аббатство. Королева Бертрада Колченогая, коварная Фастрада, обворожительная рыжая Юдифь Вельф, от которой в роду Каролингов постоянно рождались потомки с красновато-медным отливом волос – все они проявляли благосклонность к монастырю Магдалины, а в одной из подземных крипт покоилось и тело бабки Эммы по матери, первой супруги Людовика Заики Ансгарды. Аббатиса Стефания один раз сказала, что, когда Эмма достаточно окрепнет и замолит свои грехи, ей позволят помолиться над телом царственной бабушки. На Эмму это не произвело особого впечатления. Та унция королевской крови, что так влияла на ее судьбу, до сих пор казалась ей чем-то полумифическим и не очень-то ее волновала.
Куда с большим интересом она выслушала рассказ Стефании о монастырских подземельях, каменных колодцах, в которых не раз были заключены враги мира Франкии, среди которых был и некий Тибо Пройдоха, пытавшийся властвовать над Шартром, исконно епископским городом. Аббатиса, казалось, смаковала все подробности, как Тибо Пройдоха мучился в подземелье, пока не испустил дух, и при этом выразительно поглядывала на Геновеву, которая вдруг смертельно побледнела и весь остаток дня была сама не своя и все валилось у нее из рук.
Но сейчас, когда Эмма грелась на сентябрьском солнышке, ей не хотелось думать ни о чем мрачном. Накинув на голову длинное беленое покрывало, она медленно обходила аббатство. Все его постройки размещались внутри каменных стен и создавали впечатление тесноты благодаря многочисленным маленьким дворикам, коротким галереям, лестницам переходов. Единственным свободным местом был обширный мощенный камнем двор у ворот, а самой значительной постройкой была каменная башня королевы Бертрады. Была, правда, еще одна башня, приземистая, неуклюжая, без окон. Эмма не знала ее назначения, ибо дверь ее всегда была закрыта. За ней начинались деревянные стены хозяйственных построек – спикарий, скотные хлева, коптильни. В стороне от других построек располагалась кухня с пирамидальной крышей и отверстием наверху для лучшей тяги. От нее вела тропинка к небольшой калитке в стене, предназначенная для отбросов. Они скапливались помойной кучей внизу холма, в то время как монастырь вверху оставался в чистоте.
В один из погожих дней в начале октября в монастыре происходило торжественное пострижение в монахини. Эмма видела шествующую в церковь стройную процессию. Белица с распятьем шла впереди, несколько монахинь помахивали кадильницами, за ними тянулись приготовленные к постригу женщины – несколько пожилых и одна почти девочка, больше глазевшая по сторонам, чем думавшая о миссии невесты Христовой. Церковь вся была украшена цветами, горели свечи.
Эмма стояла в боковом приделе, наблюдая за обрядом. Монахини стояли на коленях с зажженными свечами и пели… о как прекрасно звучала мелодия литании под каменным сводом! Эмма прикрыла глаза. Музыка… как давно она не пела!
Священник поднимал крест.
– По своей ли воле явились вы в Святую обитель и приняли решение служить одному лишь Господу нашему? Если так, то скажите, что нет для вас иного Бога, кроме Творца нашего.
После обряда Эмму неожиданно вызвала аббатиса. Заговорила заискивающе.
– Я наблюдала за тобой во время обряда. Ты выглядела взволнованной. Не желаешь ли и ты раскаяться в своих мирских прегрешениях и принять постриг?
Эмма поглядела на нее удивленно.
– Неужели вы думаете, что такая «нормандская шлюха», как я, станет достойным приобретением для вашей обители?
Стефания заерзала в кресле.
– Женщины королевского рода всегда состояли в рядах сестер Святой Магдалины. И это служило к славе монастыря. Но последние годы…
Эмма даже не удосужилась ее дослушать до конца, пошла к двери.
– У тебя нет иного выхода! – кричала ей в спину аббатиса. – Либо ты станешь невестой Христовой, либо так и останешься жить во блуде… Ничего, одну нормандскую шлюху аббатство присмирило. Присмирит и тебя.
Почему-то Эмма сразу поняла, что Стефания имеет в виду сестру Геновеву. Вечером в упор спросила об этом. Геновева тяжело вздохнула, садясь на свое жесткое ложе. Сейчас, в облегающем коротко остриженные волосы чепчике и грубой рубахе из некрашеного полотна, она казалась особенно старой и слабой. И вместе с тем ее словно бы окружило спокойное благочестие.
– Я не хотела, чтоб ты узнала об этом, дитя мое. Ибо жизнь моя была разбита вдребезги, а у тебя еще все впереди, и я не желаю, чтобы ты на моем примере потеряла надежду.
Маленький покой освещался лишь небольшой светильней, навитой на железный прут. Слышно было, как порой позванивает раскачиваемый ветром колокол. Погода испортилась, и ветер бросал в окно струи дождя – словно кто-то стучался.
Эмма села на ложе, обхватив колени.
– Вы правильно сказали, матушка, – у меня все еще впереди. А значит, ваши слова не повлияют на мои мысли и намерения.
И тогда Геновева поведала о себе. Оказалось, она происходит из одного из лучших луарских родов, восходящих корнями еще к Меровингам. Девушкой она была отослана в Шартр, где ей предстояло обвенчаться с племянником епископа – неким Тибо, который позже получил прозвище Пройдохи. Он был груб и дерзок со своей невестой, и ничего хорошего от брака с ним она не ждала, но не смела противиться воле родителей. Ей предстояло прожить всего ночь до свадьбы, когда город был захвачен норманнами во главе со страшным Гастингом.
– Тибо Пройдоха сумел бежать во время погрома, а я досталась свирепому Гастингу. Он уже был немолод, этот викинг всей Европы, как называли его. И тем не менее я полюбила его. Он был так мягок и ласков со мной, что я невольно прониклась к нему нежностью.
Мой Гастинг… Мы были счастливы с ним, и я познала рай в его объятиях. Однако брак наш не был освящен в церкви, и я оставалась бесплодной. И тогда, решив, что небо карает нас из-за того, что мы живем во грехе, я умолила Гастинга принять крещение.
Мне не составило это особого труда, ибо Гастинг любил исполнять мои просьбы. Он даже принес омаж королю Эду, и его стали величать графом Шартрским. А потом, к безмерной нашей радости, я наконец забеременела и родила моему норманну двойню крикливых здоровых сыновей. Чего мне было еще желать? Я была счастлива и верила, что избранница небес. Но вскоре Гастинг умер, и не успела я его оплакать, как мой забытый Тибо Пройдоха захватил город и силой вынудил меня стать его женой. А уже в первую брачную ночь я взяла в постель нож. Ибо когда франки захватили город, оба мои сына-близнеца были убиты, и их тела сбросили на копья из окна прямо у меня на глазах. О, Боже мой, Боже мой, помоги мне! Я и сейчас вижу пронзенные, окровавленные тела моих малюток…
Закрыв лицо ладонями, она раскачивалась из стороны в сторону и стонала.
– Матушка… – тихо позвала Эмма. – Матушка Геновева, простите, что я заставила вас все вспомнить. Давайте лучше спать.
Но Геновева резко вскинула голову.
– Больше всего меня осуждали тогда, что после норманна я не пожелала стать супругой благородного франка. Они не думали о моих убитых сыновьях, говорили, что я не вправе была осуждать Тибо, ибо не его приказом убиты маленькие дети Гастинга. Но я не верила.
Тибо сам хотел стать графом Шартрским, и ему не нужны были наследники по мужской линии его предшественника. А тогда, когда я ранила его, меня выпороли плетьми и услали каяться в монастырь Святой Магдалины. Заставляли выполнять всю самую черную работу.
И я смирилась. Это произошло, когда у Тибо отняли город, отдав прежним его хозяевам – епископам и церкви. А пленного Тибо привезли в Святую Магдалину и заключили в подземелье. Привезший его в аббатство епископ Гвальтельм мягко обошелся со мной, запретил меня унижать и даже предложил принять постриг. Для меня тогда это был лучший выход. Я согласилась.
Я вверила свою душу небесам, хотя и не знала, как мне далее жить. Но время врачует любые раны. Мое сердце стало оттаивать, а страдания, что я перенесла, сделали меня чувствительной к чужой боли. Я и раньше увлекалась врачеванием и немало помогала Гастингу, когда ныли его старые раны. А здесь я нашла хорошую библиотеку древних лекарей. Свитки трудов Галена, Гиппократа… Они увлекли меня. Многому я научилась и сама. Теперь же я та, кого в народе кличут Геновевой-целительницей.
Они какое-то время молчали.
– Эта церковная крыса не смеет называть вас потаскухой! – вдруг резко произнесла Эмма. – Ладно, я… Мы не венчаны. Но вы были законной женой Гастинга. А эта уродина… Да ни один мужчина, если он не слеп и не обделен разумом, и не покосился бы в ее сторону, хоть бы она нагая перед ним на четвереньках ползала.
– Не будь злой, дитя мое.
– Это почему? Я не из тех, кто готов подставить другую щеку. Во мне еще достаточно сил, чтобы противостоять, чтобы защищаться, чтобы настаивать на своем.
Она даже встала, глаза ее горели, и, сжав маленький кулачок, она ударяла им по воздуху при каждом слове.
Геновева невольно улыбнулась.
– Я вижу теперь, что ты совсем здорова и не нуждаешься более в моих услугах. Ну, что ж… Все, что я могу, так это сердцем буду просить Святую Магдалину, чтобы тебе было даровано еще много счастья с твоим Роллоном.
Эмма невольно улыбнулась.
– Ну, тогда я могу спать спокойно. Ибо ваша молитва непременно будет услышана. Вы ведь… что бы ни было в вашем прошлом – но вы, как святая. Правда-правда! Только раз я знала подобную вам женщину. Это была моя приемная матушка Пипина Анжуйская, имя которой я неустанно повторяю в молитвах и по сей день – да пребудет ее душа в мире. Однако и она не была столь смиренной, как вы, и нашла покой лишь тогда, когда смогла окончательно отомстить своему обидчику.
Она невольно нахмурилась. Вспоминать было больно. Ибо ее приемная мать убила Пешехода, отца ее Ролло. Эта тема всегда была запретной для нее все то время, что она жила в Руане. Какое-то время она молчала, глядя на огонек светильника. За стеной выводил свою трель сверчок. Наконец Эмма спросила:
– А этот Тибо… Этот злодей, что был привезен в аббатство? Что с ним стало?
Монахиня молчала, и от этого тишина стала словно бы зловещей. Наконец Геновева заговорила, и голос словно принадлежал другому человеку – жесткий, глухой, твердый.
– Тот, кто умер за нас на кресте, знает, как сильно я нуждаюсь в его милосердии. Ибо когда Тибо был заключен в подземелье аббатства, я сама вызвалась носить ему еду. И каждый день исправно брала ему пропитание на кухне. Цепные псы радостно виляли хвостами, когда я приближалась к ним с мисками в руках. Когда же я спускалась в подземелье – в мисках не оставалось ни крошки. А я стояла над каменным колодцем, куда был на веревке спущен Тибо, и слушала, как он умолял меня хоть о куске лепешки, хоть о глотке воды. Потом он лишь стонал, потом и вовсе затих. Но лишь через месяц я доложила, что бывший граф Шартра не отзывается на мои вопросы.
Эмма невольно перекрестилась. Молчала. Сверчок по-прежнему выводил свою трель, дождь монотонно стучал в окошко.

* * *

Весь октябрь лили дожди. Сено, скошенное на лугу, отсырело, и не было возможности его собрать. Листья облетали под порывами ветра. Стоя у окошка, Эмма глядела на непогоду и ждала вестей… ждала Ролло. Она не могла поверить, что он больше не признает ее. Но если бы так думала, то, кажется, не в силах была бы больше жить.
Дни текли серые, как небо за окном. Она вставала, отправлялась к заутрени. Потом вместе с монахинями шла в трапезную, и, пока они ели, какая-нибудь грамотная сестра читала нравоучительные жития. Потом у нее было свободное время, какое она предпочитала проводить либо с Геновевой в лекарне, где всячески помогала ей, либо шла на хозяйственные дворы, помогала на кухне, в кладовых.
Праздные руки королевы Нормандской давно отвыкли от работы, но с выздоровлением к ней возвращались силы, и она стремилась их к чему-нибудь применить, хоть как-то себя занять, чтобы не думать… Она страшилась будущего, а вестей все не было… С неизвестностью приходила тоска и страх.
«Я убегу, я не могу больше ждать», – твердила она самой себе. Но бежать без провожатого, без денег, без одежды и лошадей было бы чистым безумием. Она бы затерялась в лесу и, кто знает, накликала бы на свою голову новые беды. Не было возможности и смысла требовать, чтобы ее снарядили в дорогу – аббатиса Стефания начинала волноваться, едва Эмма даже спускалась из аббатства в долину.
Оставалось лишь ждать. Порой она вдруг начинала тешить себя мыслью, что Роберту все же удастся заставить Ролло креститься. И тогда их обвенчают перед алтарем, и все дурное будет забыто, и люди будут вновь почитать ее. И она снова окажется со своей семьей. Будет ли так?.. Поверит ли ей Ролло? А если нет…
Вести она получила лишь в день Святых Симона и Иуды. На дворе было уже темно, и Эмма расчесывала волосы, готовясь ко сну, когда ее внимание привлек шум на улице. Она слышала беготню по галереям аббатства, голоса. Потом различила тягучий звук открываемых ворот и наконец… явственно… цокот подков по плитам двора. Торопливо одевшись и схватив свечу, она поспешила к выходу.
На улице густо моросил мелкий дождь. Одно мгновение, пока свет ее свечи отражался от мокрой поверхности плит двора, она видела всадников у ворот и встречающих их монахинь. Но тут свечу задуло порывом ветра, и ночь стала черна, как сажа. И все же она успела разглядеть епископа Гвальтельма, сходящего с высоких носилок. Тотчас она стремглав кинулась к воротам.
– Ваше преосвященство, есть ли какие вести для меня?
Дождь усилился. Епископ прошел под свод галереи и только тут остановился. При скудном свете фонарей в руках монахинь она различила его лицо. Он глядел на нее хмуро. Правда, Эмма не помнила, чтобы его лицо освещалось радостью. Он медленно поднял руку и перекрестил ее ладонью, она преклонила колени и поцеловала его перстень.
– Преподобный отче…
– Позже. Я позову тебя.
– Дай хоть прийти в себя с дороги его преосвященству, – суетилась Стефания.
Тяжелая дверь закрылась со скрипом, как со стоном. Эмма осталась одна в кромешном мраке. Медленно опустилась на каменный выступ стены. Три месяца ожидания… и вот теперь она узнает свою судьбу. От волнения она почувствовала себя совсем ослабевшей. Сидела не шевелясь, чувствуя, как холод проникает под накидку, леденит ноги.
Пару раз выходили монахини, говорили, что епископ изволит трапезничать с матерью-настоятельницей. От большого сарая, где расположились сопровождающие Гвальтельма вавассоры, долетал шум, мелькали отблески огня. Эмме пришла было мысль пойти узнать хоть что-то у них. Но сил не было. И она боялась, как она боялась!
Показалось ей или нет, но в ту минуту, когда при слабом свете фонарей она разглядела лицо Шартрского епископа, в глазах его явно читалось сочувствие. Но нет. По его лицу никогда ничего нельзя было прочесть. Он всегда был сух и мрачен. Даже с Дуодой. И с чего бы ему сочувствовать ей, Эмме?
Правда, она уже узнала, что именно он поспешил доставить ее к Геновеве-целительнице. Да и разве их не связывало то напряжение на стене Шартра, где Гвальтельм не менее, чем она сама, рисковал своей жизнью, неся покрывало Богородицы? И все же… О, Небо! Что случилось? Что с Ролло? Нет, с ним ничего не может случиться… А если с ним все хорошо, то они встретятся. Она придет к нему, какие преграды бы ни встали на пути. И небо не оставит ее, если она не изменит самой себе, не сдастся.
Она совсем закоченела, когда появилась сестра-белица и сказала, что Гвальтельм кличет ее.
При свете небольшой свечи, огонек которой слабо освещал сводчатый проход, они прошли по коридору и поднялись по узкой лесенке. Сестра-белица отворила узкую дверь в толще стены, и Эмма, склонившись под низкой аркой, шагнула вперед. Она оказалась в довольно просторном покое со сводчатым потолком, опиравшимся на тяжелые круглые опоры по углам. Вдоль стен стояли простые скамьи из темного дерева. На подиуме очага под колпаком рдела теплом куча раскаленных угольев. Перед ним стоял заставленный кушаньями стол, освещенный пятью белыми свечами в высоком подсвечнике.
Епископ сидел вполоборота к входу, и настоятельница лично подносила ему таз для омовения пальцев. Когда вошла Эмма, он даже не повернулся, но Эмме показалось, что когда Стефания подавала ему полотенце, на ее устах промелькнула злорадная улыбка и она бросила на Эмму торжествующий взгляд.
Наконец Гвальтельм повернулся. Белая оборка его облегавшей голову шапочки странно контрастировала с его деревянным лицом. Оно ничего не выражало, взгляд был спокойным. Жестом он пригласил молодую женщину к столу.
– Садитесь, дитя мое.
Он сам налил ей в кубок темную густую жидкость из парадного кувшина аббатисы – серебряного с крышкой в форме головы дракона.
– Выпейте, Эмма. Это подогретый пигмент. Вам надо согреться, ибо у нас будет долгий разговор.
Она машинально взяла кубок, отхлебнула и опять ожидающе устремила взгляд на Гвальтельма. Он тоже глядел на нее. Боже правый – он совсем не думал, что она выкарабкается, а вот надо же… Была ведь, что труп. А вот теперь все так же хороша собой. Разве что исхудала и под глазами залегли тени. Но это только придает ее облику какую-то трогательность. Гвальтельм подумал, что ему жаль ее. Ибо сейчас, по сути дела, он собирался разбить ее надежды, навсегда лишить ее счастья. Счастья?.. Глупости! Эта женщина вела грешную беспутную жизнь. Они и так собираются поступить с ней мягко. Куда лучше, нежели она заслуживает.
Эмма первая не выдержала.
– Ради самого Создателя, не тяните, отче. Три месяца ожидания – достаточно долгий срок, чтобы искушать мое терпение.
Гвальтельм глубоко вздохнул.
– Три месяца… неполных три, сказал бы. Однако за это время произошло столько событий. Что ж, начну с самого начала.
Он сплел на груди короткие пальцы, принял достойный вид. Мать Стефания сидела в стороне, опустив веки на скользящие меж пальцев зерна блестящих четок, прятала в уголках тонких губ торжествующую улыбку. Эмма же была напряжена, как струна.
– Когда норманны отступили от Шартра, – заговорил Гвальтельм, – герцог Роберт продолжал преследовать их. Причем отказался от помощи принца Бургундского и Эбля из Пуатье. Они были ему уже без надобности, ибо франки, воодушевленные победой под Шартром, сотнями и тысячами вливались в его войско. Теперь люди надеялись с Божьей помощью навсегда покончить с язычниками, основные силы которых – более семи тысяч – полегли под городом Покрова Богородицы.
Да будет тебе ведомо, женщина, что весь луг перед Шартром теперь именуют не иначе, чем Пре-де ля-рекюле, поле Отступления, и даже из Рима приезжал в Шартр папский легат и лично освятил это место. Там решено построить великолепную церковь, а каменщики принялись за изготовление барельефа, который будет установлен на хорах собора и на котором будет увековечена победа христиан над северными язычниками.
Епископ перевел дыхание. Взглянул на Эмму. Она не произносила ни слова, но глаза горели нетерпением. Гвальтельм чуть нахмурился. Понимал – ее не интересовали франки, ей нужны были известия о норманнах, а точнее, об одном лишь человеке – о Ролло. Но он не спешил. Стал излагать все по порядку.
– К началу сентября войска Роберта Нестрийского перешли границу на реке Авр и с ходу захватили ряд приграничных крепостей – Верней, Тиллерс и Нонанкорт. Франки ликовали. Однако, когда они перешли реку Итон и продвинулись в глубь Нормандии, удача отвернулась от них. На них нападали тайно и неожиданно, громили их обозы, их поджидали засады, а крестьяне-проводники заводили их в самые гиблые места и топи. С большим трудом они добрались до Бретейля, но потеряли столько людей и фуража, что вынуждены были остановиться. С удивлением убедились, что даже нормандские франки встречали их неласково, спешили уйти в леса со всем скарбом, и герцогу нечем было пополнять провиант. И тогда герцог понял, что случилось немыслимое: нормандские христиане продали душу дьяволу – они не желали служить Робертину, ибо их вполне устраивал Роллон.
Эмма невольно улыбнулась. Пускай епископ и был возмущен, но она-то понимала, что нормандцам не так и плохо жилось под властью Ролло, посему они и не желали сажать себе на шею нового господина, который обложит их новыми податями и, неизвестно, сможет ли защитить от междуусобиц между самими франками.
– И тогда, – продолжал Гвальтельм, – Роберт Нейстрийский пошел на благородный и милостивый шаг – он решил начать переговоры с Роллоном. Он послал ему гонцов с известиями, что готов приостановить наступление при условии, что Роллон принесет ему омаж и примет святое крещение. Ответа не последовало. Герцог ждал почти месяц и снарядил новое посольство. На этот раз из послов вернулся лишь один, и он явил собой новое варварство язычников, новую жестокость Роллона. Диво, что он вообще доехал к герцогу – ибо у него были отрублены кисти рук и болтались в пропитанной кровью сумке у седла его мула, которого вел с собой отосланный с послом монах.
Таков был ответ Роллона. Этот варвар не смирялся перед Робертом, видел в нем лишь врага и ответствовал, что только если герцог лично извинится перед ним и вернет всех захваченных при Шартре пленных, он удосужится вступить с ним в переговоры. Да, этот Роллон, даже побежденный, продолжал повелевать. Однако, как оказалось, он оказался хитрее, чем мы думали, и сумел обойти Робертина даже там, где дело было проигранным.
– А обо мне? – встрепенулась невмльно Эмма. – Справлялся ли он обо мне?
Епископ словно и не заметил ее вопроса.
– Не успел герцог продвинуться от Бретейля и на лье, как к нему прибыл гонец от его супруги Беатриссы, которая сообщала, что, пока Роберт ждет ответа язычников в Бретейле, отряды Роллона собрались у реки Эпт и готовы войти в Иль-де-Франс. Это казалось безумием, ибо у Роллона не было таких сил, чтобы вновь напасть на франков. Но тем не менее Роберт поспешил двинуться в сторону Иль-де-Франса, своего наследственного владения. И вот у крепости Вернонум его неожиданно остановили люди под знаменем единорога – личные вавассоры короля Карла. Они велели от имени августейшего Каролинга прекратить наступление, ибо Роллон Нормандский принес омаж Карлу и отныне становиться его подданным вассалом.
Вассал – новое слово. Оно обозначало подчиненного человека своему сеньору, сюзерену.
У Эммы невольно округлились глаза. Она не могла поверить, чтобы ее Ролло, этот варвар, не признающий ничьей власти, – и присягнул на верность Карлу Простоватому, человеку, которого он презирал.
– Это невозможно! – воскликнула она, всплеснув руками так, что задела стоящий перед ней бокал, и густой пигмент разлился ей на колени. Она машинально встала, оправляя одежду. Стояла бледная и прямая.
– Вы что-то путаете, преподобный отче. Это немыслимо. Ролло – и вассал Карла Простоватого?! Абсурд!
– У вас, видимо, не осталось и крупицы почтения к помазаннику Божьему, Эмма, – строго и холодно покачал головой Гвальтельм.
– О, Дева Мария! Да разве в этом дело? Я всегда считалась со священной властью Каролингов на франкской земле. Но Ролло… Он язычник, не верящий в то, что священное мирро было ниспослано с небес для помазания франкских королей. И…
– Он более не язычник, – медленно и торжественно произнес Гвальтельм. И тут же поправился: – Он почти не язычник, ибо торжественно пообещал отречься от своих смертных богов-демонов и принять крещение в светлый день Рождества Христова.
В покое стало тихо. Лишь был слышен тихий шорох поленьев, оседавших в очаге, да грохотала за окном извергаемая из водостока вода.
Эмма молчала. Молчал и Гвальтельм. Аббатиса Стефания неслышно поднялась и помешала уголья, от которых вспыхнула еловая веточка. В ее отблесках Гвальтельм увидел, как в глазах молодой женщины засверкали слезы.
– Силы небесные! – выдохнула она. Закрыла глаза, и сверкающая слеза вытекла из-под длинных ресниц. Но уста ее улыбались.
– Благую весть вы принесли мне, ваше преосвященство. Ведь если Ролло пообещал креститься… так оно и будет. О, Небо! Преподобный отче… Вы первый сообщили мне об этом, и отныне я до конца дней буду поминать вас в своих молитвах.
Гвальтельм вдруг заерзал в кресле. Зачем-то передвинул сосуды на столе… Потом прочистил горло, заговорил:
– Поистине, этому Роллону не откажешь в сообразительности. Он понял, что не выдержит нового натиска франков. Или же ему придется вести долгую борьбу с Робертом в землях, которые он уже привык считать своими. И он пошел на компромисс, достойный политика. Он сохранил свою власть единым шагом. Он принес присягу королю, стал его подданным, но получил титул герцога, уравнявший его с Робертином и дающий ему законное право на обширнейшую территорию Северной Нейстрии, вернее, Нормандии, а именно: земли от реки Авр, городов Алансон и Антрен на юге и до самого моря со всеми прибрежными островами, а также ему позволили властвовать в Бретани и завоевать территорию вплоть до Фландрии.
У Эммы кружилась голова. Целое королевство… нет, герцогство, превышающее домен короля Карла. Ролло – герцог! Знакомое франкское слово, громкий титул, значащий куда более, чем плохо улавливаемое местными жителями звание конунга, чуждое, инородное слово. И отныне Ролло – законный властитель, равный иным высокородным правителям этой земли. И ни Роберт, ни кто иной более не смеет оспаривать его право.
Она наконец смогла взять себя в руки. Все еще улыбаясь, вытерла ладонью слезы. Села.
– Расскажите мне все, ваше преосвященство. Я должна знать, я обязана знать все!
Гвальтельм согласно кивнул.
– Воистину подобное событие стоит того, чтобы о нем поведали. В землях франков отныне появилось новое герцогство. Несомненно, в этом чувствуется рука канцлера Геривея. Карл Простоватый, только прибывший из Лотарингии, вряд ли бы смог так понять ситуацию. А момент для него был ах как хорош. Ибо весть о победе под Шартром вмиг возвеличивала его основного противника Робертина не менее, чем победа вашего августейшего батюшки короля Эда при Монфоконе. Тогда Эд Робертин получил корону.
Этого же добивался и его брат Роберт. И если бы он, а не Карл нанес Ролло новый удар… Одному Богу известно, что бы это за собой повлекло… А так Карл сразу же превзошел Роберта – он подчинил себе ни много ни мало, как нормандского льва, а в лоно церкви ввел нового подданного. Более того, целый край.
И отныне имя Карла Простоватого навеки войдет в историю, как крестителя норманнов. Даже не знаю, так ли уж заслуживает этот Каролинг подобной участи. Но дело сделано. А Ролло… Что ж, эта присяга отнюдь не умаляет его достоинства, а, наоборот, выявляет его не как бездумного кровавого язычника, а государственного ума мужа, спасшего свои земли от разорительной войны и получившего герцогскую корону.
У Эммы сияли глаза.
– О, говорите, Гвальтельм! Ради всего святого, говорите!
– Те войска, что собрались на Эпте, о которых сообщала супругу герцогиня – продолжал епископ, – были отрядами Ролло, которые, правда, съехались не для военных действий, как решили сначала, а именно для принесения присяги. С ними был и преподобный епископ Руанский Франкон, который, по наущению канцлера, лично обстряпал все дело и убедил Роллона прийти к соглашению. Были там и люди, подвластные Ру, не все, конечно. Некий Ботто из Байе, говорят, наотрез отказался. А вот Гаук из Гурне, Галь из Галлькура и многие другие поддержали Роллона. И их прибыло туда великое множество.
Карл же прибыл со всеми сеньорами королевства и всеми верховными князьями церкви. Был приглашен и я, недостойный. Занятная это была встреча, смею заверить. Норманны расположились на одном берегу реки Эпт, франки – на другом, близ города Святого Клера. Но, как мне ни прискорбно это сообщать, нормандская знать выглядела даже представительнее свиты короля. Но особое впечатление на всех произвел Роллон. Даже ближайшие палатины Карла и сам Геривей отметили, что такой муж достоин стать сеньором столь обширных земель.
И надо сказать, что держался он отнюдь не как человек, которому не так давно было нанесено поражение. В усыпанном каменьями венце, с мечом и в пурпуре – он смотрелся куда достойнее Каролинга, который, смею заверить, никогда не обладал аристократической наружностью. Простоватый… Да, всего лишь Простоватый.
Видимо, Карл и сам это понимал. Поэтому он и почти не поднимался с трона, в котором у него все же был облик царствующей особы. И когда соорудили два обширных устойчивых понтона, которые сошлись на центре тихой Эпт, Карл так и не встал с высокого трона. Были провозглашены условия договора, в одном из основных пунктов которого, кстати, Роллону вменялось в обязанность охранять земли франков от своих же соотечественников с моря… очень неглупо, уверяю вас… а также и другие, не менее разумные пункты, где говорится, что Роллон никогда не будет выступать против своего сюзерена, а даже с оружием в руках будет защищать его трон…
И, конечно же, обязательное условие крещения, о котором я сказал с самого начала. Короче, чтец охрип, когда закончил читать текст договора. И все это время Роллон держался с таким достоинством, что даже я не мог им не восхититься. Каролинг чувствовал это и все время нервничал. И конечно же, он едва не испортил все дело. Мудрого Геривея, который страшно боится воды, рядом не было, и Карл постарался хоть как-то унизить викинга. Конечно, ритуал присяги был выработан еще при Карле Великом, но даже этот знаменитый монарх не применял все ее установки, когда дело касалось вступающих с ним в союз варваров. Таких, скажем, как язычник Видукинд. Карл же решил выдержать весь обряд до конца.
Когда Роллон вложил свои руки в его и произнес вассальную присягу, Карл потребовал, чтобы он еще и поцеловал ему руку. Роллон подчинился, но стоявшие подле короля виконт Нима, аббаты Шуази и Амьена позже говорили, что Простоватый едва не заплакал от боли, так этот норманн сжал ему кисть.
И все же Карл не унимался. «Теперь приложись к ноге, иначе нельзя». Роллон даже изменился в лице. Какое-то время он молчал, но затем… я сам видел, как он склонился, и в первый миг не поверил своим глазам. Но в следующий момент Роллон так резко рванул короля Карла за ногу, что трон опрокинулся. Король завизжал, падая, и какое-то время голосил, не в силах выпутаться из своей мантии, болтал в воздухе ногами. Окружавшие его бароны схватились за мечи, когда Роллон шагнул к Каролингу, но он резко поднял короля, держал его за ворот так, что они даже не решались пустить в ход оружие, дабы не задеть Карла.
«Твоего Бога я готов признать, – сказал Роллон, – и склоняться перед ним, как перед высшим существом. Но не перед людьми. А к ноге труса может приложиться лишь трус».
После этого он опустил Простоватого, даже отряхнул его. Мы все глядели на них, не зная, что произойдет в следующий момент. Но, слава Создателю, сам король нашел выход. Он рассмеялся. А с ним засмеялся и Ролло.
Потом он обнял Карла за плечо и вместе с ним перешел на понтон франков. Вассальная присяга свершилась, и после Карл и новоявленный герцог Нормандский вместе отстояли святую мессу в базилике аббатства Святого Клера. И язычник Роллон держался перед алтарем с покорным спокойствием человека, готового принять истинную веру.
– Аминь, – перекрестилась аббатиса Стефания.
– Аминь, – повторил Гвальтельм, а за ним и Эмма.
Она невольно улыбнулась. Вспомнила, как нетерпелив был ее Ролло во время служб, когда ей удавалось заманить его в церковь. И вот теперь он готов креститься. Он уступил. Она невольно представила, чего это стоило Ру. И тем не менее, он не мог не понять, что в сложившейся ситуации это для него наиболее достойный выход. Даже в своем проигрыше он оставался победителем. Герцог Нормандский! Христианин! Как многое это изменит теперь! Теперь все будет по-иному. Эмма невольно сложила ладони, прошептала благодарственную молитву.
– Ваше преосвященство, – вновь обратилась она к Гвальтельму. – Мне любопытно узнать, как ко всему этому отнесся герцог Нейстрийский? Ведь он так рассчитывал возвыситься за счет Роллона. Теперь же вся слава достанется его сопернику Каролингу?
Гвальтельм машинально вращал перстень на пальце. Кивнул.
– Вы правы, дитя мое. Для Роберта это был неожиданный удар, сводящий на нет все его усилия превзойти Каролинга. Но герцог – муж недюжинного государственного ума. И он сделал наиболее разумное, что мог совершить в сложившейся ситуации, – он поспешил к королю и преклонил пред ним колена, поздравив с приобретением нового вассала. А Роллон… И здесь Роберт не упустил своего. Он пообещал вернуть герцогу Нормандскому всех его пленных, даже его любимого коня с условием, что и он непосредственно примет участие в крещении Роллона и даже станет его крестным отцом. Роллон дал свое согласие.
– А я? – встрепенулась Эмма. – Он говорил с Ролло обо мне?
Гвальтельм словно не услышал.
– Герцог Роберт, однако, не так и прост, – продолжил он, не глядя на нее. – Крещение состоится в праздник светлого Рождества Христова в Руане, где короля не будет, так как он будет занят встречей герцога Лотарингии, Ренье Длинной Шеи, который также готов принести королю вассальную присягу от знати Лотарингии…
Воистину, этот год выдался счастливым для Простоватого. Если, конечно, он сможет оправдаться перед обвинением, какое ему намеревается выставить герцог, обвинением в пособничестве норманнам под Шартром. Ведь у Роберта по-прежнему в руках граф Герберт Санлисский, который стремился по приказу канцлера короля, епископа Реймского Геривея, задержать союзные силы Рауля и Роберта на пути к осажденному городу…
– Ваше преосвященство, – не выдержав, перебила его Эмма. – Когда я могу начать собираться в дорогу? Надеюсь, теперь меня ничего не удерживает в обители Святой Магдалины?
Гвальтельм промолчал, и его молчание подействовало на Эмму угнетающе и насторожило. Она видела, как он быстро обменялся взглядом со Стефанией. У нее вдруг тревожно заныла грудь. Резко встала, так, что заметались огоньки свечей.
– Ради самого Господа!.. Что означает ваше молчание? Разве теперь вам есть, что возразить мне? Что теперь, когда Ролло готов принять святое крещение, может помешать нам объединиться с ним узами церковного брака?
Гвальтельм внимательно глядел на нее. Да, она очень красива, эта непризнанная принцесса, дитя союза по любви двух людей из самых знатных домов Франкии. Золотистые отблески играли в ее огромных темных глазах, вырисовывали нежные линии тонкого носа, высокого лба, горделивый изгиб бровей. Хороша. И все же…
– Дело в том, дитя мое, что одним из условий договора в Сен-Клер-сюр-Эпт было условие, что Роллон Нормандский возьмет в жены дочь короля Карла принцессу Гизеллу.
Эмма смотрела на епископа широко открытыми глазами. Сердце ее вдруг словно совсем перестало биться, горло сжалось, а губы пересохли.
– И герцог Нормандский согласился на это условие, – закончил епископ.
– Неправда, – тихо прошептала Эмма, с трудом сделала глоток. – Вы мне лжете, преподобный отче.
– Нет, дитя мое. Я говорю, как на духу. Истинный крест. Ведь давно известно, что король Карл и раньше хотел выдать Гизеллу за человека, который слыл правителем Северной Нейстрии. Но, конечно, с условием, что тот венчается с принцессой в церкви. И когда его послы заговорили об этом с Ролло, он сразу же согласился. А что до тебя, то отмечу, что герцог Роберт вел с Роллоном речи на эту тему, однако Роллон сказал, что теперь, когда он помолвлен с настоящей принцессой королевских кровей, ему и дела нет до Птички из Байе, она ему надоела, и он просит, чтобы ему больше не напоминали об этой особе.
Гвальтельм говорил спокойно, не глядя на нее, словно ему и в голову не приходило, что его речи причиняют ей невыносимую боль и каждое слово наносит удар до самого мозга костей.
Эмма медленно осела в кресло. Сердце ныло, словно стало кровоточащей раной, а голова сделалась какой-то большой и пустой, но где-то в глубине души таилась одна-единственная, полная отчаяния мысль – ей необходимо встретиться с Ролло, ей необходимо оправдаться перед ним, необходимо вымолить прощение. Она должна это сделать, даже если она полностью лишится гордости, даже если ей придется перенести весь гнев и пренебрежение Ролло. Но она сделает это… Ради их сына.
Мысль о Гийоме словно придала ей сил.
– Ваше преосвященство, ради всего святого, прошу позволить мне уехать…
– Нет, – твердо сказал епископ. Он даже встал, в упор глядя на Эмму. – Герцог Роберт строго-настрого запретил вам покидать монастырь Святой Марии Магдалины. Этого же требовал и король Карл. Вы женщина королевского рода, которая опорочила свое имя, живя в блуде с нынешним женихом принцессы Гизеллы. И лучшее, что вы можете сделать, чтобы хоть как-то избежать позора и пересудов, так это принять постриг и навсегда скрыть свое имя под именем одной из сестер обители раскаявшейся грешницы Магдалины.
Он тяжело перевел дух. Смотрел в бледное непроницаемое лицо Эммы, в эти большие, блестевшие странным светом глаза. Сказал уже мягче:
– Вы не должны отчаиваться, дочь моя, как бы жестоко ни испытывал вас Господь. Я понимаю, как вам тяжело, но стать монахиней в аббатстве Святой Марии Магдалины – не худший выход для вас. Я бы сказал – это наиболее почетный выход для отвергнутой женщины, имя которой к тому же еще запятнано грехом.
Поэтому смиритесь. Вспомните пример Иова. Он все стерпел с верой в Бога, и Господь возместил ему все сторицей. Так и вы. Вы много грешили, и теперь настал час покаяться. Вступите в сонм невест Христовых, и тогда, в тиши молитв, в мире и покое, душа ваша очистится от скверны и, служа Господу нашему, вы познаете новое, истинное счастье.
Эмма вдруг разразилась каким-то диким, болезненным гортанным смехом.
– Эта крыса Стефания уже вела со мной подобные речи. И я ответила ей. Я слишком люблю мир, люблю жизнь со всей ее болью и радостями. Тихое существование за стенами обители не для меня. И что бы вы ни говорили… что ж, я напомню вам нечто, о чем не подумал никто… даже Ролло. У меня есть сын, маленький мальчик, от которого я никогда не отрекусь, и даже покрывалом невесты Христовой вы не заставите меня оставить Гийома.
Гвальтельм отклонился от нее. Губы его сложились в жесткую складку. Но тут подала свой голос Стефания:
– Разве ты забыла, Эмма, что сам Иисус Христос предупреждал: «Враги человеку домашние его. И кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня».
– Что ж, значит, я недостойна! – запальчиво воскликнула Эмма.
– У тебя нет иного выхода! – почти взвизгнула Стефания. – И ты должна не упорствовать, а благодарить… Иначе… подумай лучше о грядущей каре, что падет на тебя… нераскаявшуюся и не прощенную!
– Видимо, вам пообещали пожаловать отменный прекарий за то, что повлияете на такую строптивую, как я? – неожиданно спокойно полувопросительно-полуутвердительно сказала Эмма. Однако за ее спокойствием таился явный гнев. – И кто дал вам право судить меня, если даже Он сказал апостолам: «Вам же говорю – не судите, как я никого не сужу».
Она тяжело дышала, глядя на них – на пожелтевшую от ярости аббатису и на удивительно спокойного епископа, на темном, словно продубленном, лице которого не дрогнул не единый мускул.
– И я скажу вам, – Эмма резко шагнула к ним, сжала маленькие кулачки. Задыхалась, – …я скажу… Даже у дьявола нет такой власти над смертным, чтобы я смогла отказаться от собственного сына ради того, чтобы в угоду сильных мира сего исчезнуть из жизни и заживо похоронить себя в молениях!
Гвальтельм понимал, какую сложную задачу возложил на него герцог Роберт, велев услать эту строптивую в монастырь. Эмма, живая, как пламя в костре, была не из тех, кто покорно примет монашество. Он видел, как она цеплялась за жизнь, за свою любовь, за уходящее счастье.
– У тебя нет иного выхода, женщина. Ты уже сыграла свою роль. А что до монастыря… то вспомни, сколько даже царствующих особ окончили дни в святых обителях по принуждению.
Он перечислял, загибая пальцы: последний Меровинг Хильдерик III, постриженный своим майордомом Пипином Коротким; король Лангобардов Дезидерий и герцог Баварский Тасило, ставшие монахами по воле Карла Великого; Гуго Лотарингский, сосланный в монастырь императором Карлом Лысым.
И это не говоря о женщинах. Один Карл Великий сделал монахинями своих первых супруг Химильтруду и Дезире Лангобардскую, чтобы иметь возможность вступить в новые браки.
– Погодите! – воскликнула Эмма. Она лихорадочно соображала, искала выход, чтобы как-то вырваться из монастыря, где ей грозило заточение. Главное, вырваться, и тогда она найдет способ найти Гийома, встретиться с Ролло. – Погодите, ваше преосвященство. В свое время герцог Роберт сулил мне союз с графом Пуатье Эблем.
– Эбль Пуатье уже обвенчан с принцессой Эделой, – резко ответил Гвальтельм.
– Но мной интересовался Рауль Бургундский.
– Забудь об этом. Рауль помолвлен с дочерью герцога Нейстрийского, и она уже отбыла к своему жениху в Дижон.
– Но есть еще Ги Анжуйский. Мы были помолвлены с ним с детства.
– Аббат Ги, один из героев Шартра, и ему светит великолепное будущее. И ему уже намекнули, что для его же карьеры будет выгоднее, если он забудет о вас. К тому же Ги рукоположенный священнослужитель, он посвятил себя Богу, и великий грех возьмете вы на душу, если вовлечете его в блуд.
– О, Боже, помоги мне! – заломила руки Эмма, но в следующий миг резко склонилась над столом, так, что ее волосы выбились из-под покрывала и упали на щеки. – Я знаю, зачем меня хотят спрятать в монастыре! И вы, и герцог Рауль, и даже Карл Простоватый боитесь одного – что я вернусь к Ролло, что я смогу вновь расположить его к себе, и тогда он пошлет прочь дочь короля.
– Дитя мое, я думаю, вы сами не понимаете, что говорите. Неужели вы готовы разрушить союз, который столь многое может изменить в судьбе королевства?
– Ничего он не изменит. Разве что Гизелла так и не станет герцогиней Нормандской. Потому что ею стану я! А мой сын станет наследником герцогства!
Она стремительно покинула помещение, бежала, сама не зная куда. Кинулась к церкви, потом хотела вернуться к себе. Нет, ей надо бежать прямо сейчас, пока ловушка не захлопнулась.
Она даже не успела дойти до ворот, как путь ей перерезали три темные фигуры.
– Прочь!
В следующий миг сильная мужская рука зажала ей рот. Две другие подхватили, понесли.
Эмма извивалась, как уж, однако люди епископа были гораздо сильнее ее. Одна из монахинь велела нести вырывающуюся женщину за ней. Как сквозь сон Эмма увидала каменный свод закрытой башни, мелькнул свет фонаря, шипевшего под дождем. Тяжело грохнула массивная дверь, когда ее внесли вовнутрь. Она продолжала извиваться, пытаясь вырваться.
– Сильная, стерва, – сопя, пробурчал один из мужчин. Добавил: – Руки, руки ей держи! Того и гляди глаз лишусь.
– Ничего. Подземелья Святой Магдалины и не таких укрощали, – прошипела монахиня.
Узкие лестницы вели все глубже под землю. Мужчины порой задевали бляхами курток за выщербленные стены. Наконец Эмму почти бросили в темную каменную яму. От удара она едва могла вздохнуть. При свете факела видела монахиню и силуэты воинов вверху. Потом они ушли, и ее окутала темнота.
Она медленно села. Мрак, сплошной мрак, как в могиле. Запах свинцовой сырости, гнилой соломы и мышей. Ничего не видя, она встала, стала шаг за шагом обследовать стены. Каменный мешок, круглый, стены из грубого камня. Она помнила, когда видела свет, что яма, куда ее бросили, не очень и глубока… однако достаточна, чтобы не выбраться.
Эмма разбила все коленки, изломала ногти, пытаясь забраться наверх. Наконец она без сил села, упираясь спиной о грубый камень, зажав коленями пальцы сцепленных рук. Все, конец. Она в подземелье под церковью, в подземелье, где покоятся тела знатных монахинь, где умер Тибо Пройдоха. Она – в могиле.
Диво, но со временем она стала даже различать стены ямы. По сути, круглый колодец. Эмма не знала, сколько просидела так. Не знала, сколько ей еще сидеть. Чувствовала себя такой усталой, что даже не ощущала горя. Ролло отказался от нее, Гийома увезли, все, все отказались от нее, остался лишь мрак, могила.
Порой она либо спала, либо впадала в какое-то оцепенение. Это было почти благом, ибо ей не хотелось думать ни о чем. Она так устала бороться за жизнь. Как пережить очередное поражение? Ролло отверг ее. Почему? Она даже не хотела думать об этом. Только думала, что разрыв с Ролло привел ее к разлуке с сыном. В такие минуты она ненавидела его, считала его повинным во всех своих бедах.
Когда наверху первый раз возник свет, он едва не ослепил ее. Бородатый стражник спустил на веревке корзину с водой и съестным. Она удивилась, что почувствовала голод. Но свет удалился, и она не сдвинулась с места. Какое-то время. Но потом что-то проскочило по ее ноге. Она вскрикнула и вскочила. Жирная крыса, успокоенная неподвижностью Эммы, решила отведать принесенную ей снедь.
Брезгливость вернула часть сил. Она заставила себя поесть. Еда немного привела ее в чувство. Что делать? Выбраться из этого каменного мешка нельзя. Смириться? Она потеряет все, что дорого ей в жизни. Она, как сестра Геновева, будет тихо доживать свой век в обители Магдалины. А ведь когда-то, сопротивляясь повелению Ролло, желавшего выдать ее за Атли, она и сама хотела стать монахиней. Как ее приемная мать Пипина. Видимо, женщинам, судьба к которым сурова, ничего иного не остается, как идти в монастырь, искать утешения в Боге.
Порой какие-то звуки привлекали ее внимание: голоса, даже лязг железа. Но к ней никто не подходил. И тогда в голову стали лезть самые дикие мысли. Кто-то ходит по подземелью, кому до нее нет дела. Это напугало ее. Душа умершего от голода Тибо или кто-то еще. Ее обуял вдруг такой страх, что, когда по вершине колодца мелькнул свет, она была готова на коленях умолять выпустить ее отсюда. Однако слова замерли у нее на устах, едва увидела важное, довольное лицо аббатисы. Оно напоминало злую крысиную морду.
– Готова ли ты принять постриг и встать на путь истины и веры?
Эмма заставила себя молчать.
– Что ж, нечистый всегда точит когти на заблудшие души. Поэтому ты будешь сидеть здесь, пока не поумнеешь.
Тогда Эмма стала требовать встречи с Гвальтельмом.
– Его высокопреосвященство отбыл еще два дня назад.
Два дня! Она не вела счета времени во мраке. Ночь и день тянулись для нее бесконечно.
Аббатиса ушла, и Эмма опять осталась в темноте. Стефания уверяла, что еще не было никого, кого бы ни смирили подземелья Святой Магдалины.
Время шло. Она как-то судила о его течении, лишь когда мрак время от времени освещался светом факела и ей приносили еду. Все остальное время сливалось в единую ночь. Порой от этого мрака Эмме казалось, что она уже мертвая, что она и не жила совсем.
Как что-то нереальное воспринимались ветер, солнце, терзание любви и ее радость, безумная страсть, что когда-то так опаляла ее, нежность от ощущения на руках хрупкого тельца сына… Жила ли она вообще, или это только грезы подземного существа?
Она была на грани помешательства. И с каким-то недоумением думала, откуда у нее еще берутся силы не отвечать, когда порой приходила аббатиса. Та стояла наверху с видом карающего судьи, сулила смертные муки строптивице, не желающей отдать себя во служение Богу. Но для Эммы сама Стефания казалась посланцем Сатаны, а ад воочию воплотился в каменной могиле и в минутах безмерного ужаса, когда хочется молить – все, что угодно, только выпустите меня отсюда!
Как ей еще удавалось держаться? Как сквозь сон всплывали слова Геновевы-целительницы: «Моя жизнь была разбита вдребезги. У тебя же еще все впереди». Вот оно, что еще давало ей силы, – надежда. На что? Ведь даже единственный человек, который оберегал и поддерживал ее в этой жизни, – Ролло – отрекся от нее.
Почему? Она находила слишком много ответов. И когда вспоминала Ролло – его смех, его силу, его нежность, – ей хотелось выть, так недоставало его, так она раскаивалась в каждом резком слове, что говорила ему, в каждом необдуманном поступке, что совершила.
Ее по-прежнему окружал могильный мрак. Сколько времени она здесь? Несколько дней или вечность? Она почти перестала ухаживать за собой, научилась по шороху определять появление крыс. Порой она различала какие-то звуки во мраке. Волосы начинали шевелиться на голове от страха, кровь леденела в жилах. Однажды, когда пришла аббатиса, она сказала, что согласна на все. Сказала тихо. Пусть ей поверят, выпустят, а там она что-нибудь придумает. Но мать Стефания была не так и проста.
– Мне отрадно это слышать. Что ж, уже сегодня твое имя будет оглашено с амвона, но Христово пострижение произойдет лишь через неделю. И до этого времени ты останешься здесь. Чтобы, упаси Боже, не наделала глупостей и не пыталась бежать.
Опять какие-то звуки долетали до нее через мрак. На этот раз она стала прислушиваться. Стала замечать, что часто именно после этой возни в подземелье ей приносили пищу. Это совпало несколько раз, и Эмма стала приходить к убеждению, что, кроме нее, в подземелье содержат еще кого-то. Эта мысль и успокаивала, и вселила любопытство, утолить которое она не могла.
Угрюмый страж, что приносил ей провизию, ни разу не удостоил ее ни словом. Она почти машинально жевала черствые лепешки, запивала водой. Почему она это делает? Почему не ляжет просто на землю и не умрет? Откуда в ней еще остались силы на надежду? И на что ей надеяться? Она становилась на колени на выщербленный пол, начинала молиться. Только бы остались силы – все остальное она предоставляла в руки Божьи. Всевышний ранее никогда не оставлял ее, когда ей хватало упорства.
Один раз, когда она окончила молитву, наверху замаячил свет, осветил неровный свод. Эмма, прикрывшись рукой, щурилась. Неужели за ней уже пришли? Ибо это не стражник – она не успела еще проголодаться.
– Эмма!
Все еще щурясь и моргая, она с трудом разглядела верху лицо сестры Геновевы. Так и кинулась, протягивая к ней руки.
– О, матушка, помогите мне, вызволите меня!
– Бедная моя девочка! Мать Стефания уверяет, что ты согласилась принять постриг.
– Что мне еще оставалось делать? О, матушка, помогите мне. Я до конца дней буду молиться за вас.
– Так ты не по доброй воле?..
Приподняв факел, она глядела на цепляющуюся за камни молодую женщину. Измученная, грязная, исхудавшая.
– О, матушка, почему вы так долго не приходили?
Старая монахиня покачала головой.
– Я ведь и понятия не имела, где ты. Думала, что ты отбыла в ту же ночь с Гвальтельмом. Даже обижалась, что не зашла проститься. Решила, что ты все забыла в желании вернуться к своему Ру.
– О, да, да! Мне просто необходимо к нему… Пока не поздно. Ведь на Рождество он собирается жениться на другой. И если я не докажу ему, что я не предавала его, что все это время была верна лишь ему… О, Боже, как я тогда смогу жить?
– Ролло решил обвенчаться с другой?.. Но, дитя мое, разве ты сможешь тогда что-то изменить?
– Смогу! – почти выкрикнула Эмма.
Геновева испуганно оглянулась, зашикала на нее.
– Тише! Мы не одни в подземелье. Здесь содержат еще пленного графа. Я думала, что это только из-за него так охраняют башню. И лишь после того, как твое имя огласили с амвона, заподозрила, что и ты где-то здесь. Слава Богу, я хорошо изучила эти подземелья, еще когда ходила сюда к Тибо. Да и второй ключ от башни у меня все еще хранится. Об этом все забыли. Правда, и я сама еле вспомнила, где он лежит.
Эмма почти не слушала ее. Цеплялась за камни.
– Помоги мне! Ради Пречистой Божьей Матери, ради Святой Магдалины и всех святых и смертных женщин, коим пришлось страдать – умоляю, помоги мне выбраться отсюда.
– Я бы взяла великий грех на душу, если бы не помогла тебе, – горестно вздохнула Геновева. – Ладно, погоди немного. Сегодня праздник Святого Мартина – день, когда принято допивать старое вино, чтобы освободить бочки для нового урожая. Думаю, к ночи все перепьются. Даже мать Стефания, которая не прочь приложиться к чарке. Особенно в компании епископских вавассоров, которые оставлены охранять пленного графа и которую преподобная мать явно предпочитает. Думаю, тогда я смогу помочь тебе. Так что жди, к ночи я приду.
К ночи… Для Эммы ночь наступила, едва исчез последний отблеск от факела Геновевы. Однако впервые за все это бесконечное ожидание – подумать только, всего две недели! – ее не охватило то чувство отупляющего отчаяния, какое доводило ее едва ли не до безумия. Наоборот, она чувствовала себя спокойно. Посидев немного у стены и шикнув на шуршащую где-то рядом крысу, сгребла в кучу остатки лежалой соломы и, свернувшись калачиком, погрузилась в бездонно-глубокий сладкий сон.
Она проснулась, когда Геновева дважды окликнула ее сверху. Спустила ей веревку.
– Сможешь вылезти?
Эмма сама не подозревала, как ослабела за это время. Но в конце концов она все же вскарабкалась наверх.
– Идем, – торопила монахиня. На ходу укутала Эму в тяжелый монашеский плащ с капюшоном. Дала в руки корзину. – Здесь тебе продукты на первое время и несколько динариев. О, Святая Магдалина, что я делаю? Куда же ты пойдешь совсем одна?
Эта мысль словно отрезвила Эмму, охваченную поначалу ликующим возбуждением. Когда-то ведь она уже пробовала бежать в одиночку… от Ролло. Ни к чему хорошему это не привело. Однако – помоги ей Боже! – у нее нет иного выхода.
Над головой нависал тяжелый свод. Маленький огарок свечи в руках Геновевы очерчивал желтый круг в кромешном мраке. Диво, как монахиня могла так хорошо ориентироваться в этих переходах. Говорила негромко:
– Я оказалась права, и день покровителя пьяниц Святого Мартина сделал свое дело. Но тебе надо быть все равно осторожной. Как выйдешь, сразу пробирайся к конюшням. Я добавила в вино конюха крепкой настойки опиумного мака и, думаю, он уже спит, как убитый. Так что ты сможешь взять лошадь одного из вавассоров. И иди за конюшнями и кухней к калитке для выброса мусора. Я оставила ее незапертой и смазала петли, чтобы не скрипели.
– О, моя хорошая Геновева!
– Т-с-с. Сейчас мы будем проходить коридор, ведущий к ублиету, в котором содержат этого норманна. Его там всегда стережет пара охранников.
– Норманна? – удивилась Эмма. – Ты ведь говорила, что графа?
Она резко остановилась, поняв, кого еще прячут в подземельях аббатства. Херлауг – человек, свидетельства которого могут помочь Роберту опорочить в глазах франков короля. Не диво, что его так упрятали до поры до времени. Но Херлауг – ее друг!
– Геновева, погоди.
Монахиня оглянулась с недоумением.
– Во имя самого неба – что еще?
Эмма перевела дыхание.
– Мне надо помочь бежать Херлаугу, ну, этому графу.
– Моли Бога, чтобы ты сама смогла бежать. И как можно дальше, пока тебя не хватились. Мать Стефания такова, что и собак по следу пустит.
– Выслушай меня, Геновева.
И она быстрым шепотом стала объяснять монахине, что этот Херлауг, то есть Герберт Санлисский, – ее друг, что в пути он будет ей поддержкой и защитой. К тому же, если она поможет ему бежать, то и король Карл, и его канцлер будут ее должниками и, может, она сумеет от них добиться встречи с Ролло.
– Сомневаюсь, – пробурчала Геновева. В полумраке ее лицо казалось почти угрюмым. – Уж, по крайней мере, Карл не будет стремиться организовать твою встречу с Роллоном. Слыхала я, что эта Гизелла ничего из себя не представляет – ни красавица, ни дурнушка. А ты… – она приподняла свечу. – Тебя бы отмыть как следует да подкормить, и ты вновь станешь, как цветок. Посуди, нужна ли Карлу такая соперница для его дочери? К тому же ты – дочь короля Эда, а твой батюшка для Карла всегда был что кость в горле.
Но Эмма продолжала настаивать. Если она сбежит с Херлаугом, то с его умом и смекалкой они скорее смогут уйти от погони и добраться в Нормандию. Поэтому, если бы Геновева еще подмешала опиумного мака в вино и принесла ей… О, она совсем не хочет накликать беду на добрую сестру Геновеву и сама бы поднесла кувшин с вином охранникам. Ведь сегодня день Святого Мартина, и все угощают друг друга вином.
Наконец Геновева согласилась. Она оставила Эмму в подземелье, и женщине показалось вечностью то время, что она ждала ее. Порой она приближалась к освещенному выступу стены, на который падали тени стражей, слышала, как они ворчат насчет того, что им выпало несчастье нести караул в день, когда все упиваются вином. Один даже подзадоривал другого сходить за напитком на кухню, что, дескать, пленник и сам не сможет вылезти из каменного колодца, в каком его содержат, но его товарищ оказался более добросовестным и все твердил, что ни в коем разе не должен покидать пост. Однако когда перед ними возник силуэт монахини в плаще, и она протянула стражникам кувшин с вином, предложила выпить за день Святого Мартина, они оба поднялись ей навстречу.
У Эммы немного дрожали руки, когда она протягивала кувшин. Геновева только что в последний раз пыталась ее отговорить, но в конце концов лишь поцеловала в лоб и благословила. «Я никогда не забуду ее, – подумала Эмма, когда силуэт целительницы исчез во мраке. – Она вернула меня к жизни, дала шанс на свободу. А главное, ее судьба – наглядный пример для меня, чем я закончу, если перестану бороться».
Последняя мысль придала ей уверенности, и она хорошо справилась с ролью, когда предстала перед людьми епископа. Один из них тут же стал пить, прямо из горлышка. Другой, пониже и поменьше, все приглядывался к угощающей, стараясь разглядеть ее лицо в тени капюшона.
– Что-то я не припомню, сестра, чтобы встречал вас ранее.
Эмма лишь пожала плечами.
– Внимание мужчин-мирян всегда суетно и полно соблазнов, поэтому, пока мать Стефания не велела мне отнести вам вина, я сама избегала встреч с людьми преподобного Гвальтельма.
– Ишь ты, – хмыкнул низкорослый. – Но это хорошо, что, перебирая четки и молясь, ты не забыла, сколько соблазна в мирянах.
Он даже ущипнул ее за щеку. Но тут увидел, что его сотоварищ перевел дух и поспешил забрать у него кувшин.
Эмма поспешила уйти. Затаилась в темноте, прислушиваясь к их разговорам, спорам о том, кто кому задолжал динарий. Потом голоса их стали все тише, но, даже когда они совсем смолкли, Эмма еще выжидала какое-то время.
Наконец вышла. Убедившись, что оба охранника крепко спят, кинулась к краю каменного колодца. Он был куда уже, чем тот, в котором содержали ее, и сверху покрыт решеткой, которую ей с трудом удалось стащить. Но когда он спустила вниз оставленную Геновевой веревку и Херлауг выбрался, она увидела, что за ним все же хорошо следили. Он был грязен, но с него даже не сняли куртку с бляхами, раны его были залечены, на пустой глазнице темнела повязка.
Херлауг радостно обнял ее.
– Птичка! О, Боги, я глазам своим не поверил вначале.
Она торопливо стала объяснять ему план побега. Херлауг выслушал, затем стащил с одного из спящих плащ, взял его оружие.
– Тебе бы тоже следовало одеться воином. Если побег нам удастся, многие обратят внимание на мелита, путешествующего в компании с монахиней.
И он торопливо стал раздевать более мелкого из охранников. Тот что-то ворчал во сне, но в себя не приходил. Затем Херлауг скинул их в яму, покрыл сверху решеткой. Эмма, зайдя в тень, с отвращением надевала чужую одежду, штаны. Боже, она никогда еще не носила ничего подобного, чувствовала себя в них неуклюжей.
Она облачилась в кожаную тунику, плащ, шлем из кожи с железной окантовкой. Он был несколько великоват, но когда она обвила вокруг головы косу, пришелся вполне впору. Больше всего неудобств представили сапоги – мягкие, из вывернутой мехом наружу овчины с подошвами из толстой кожи. Херлауг помог ей обвить их жесткими ремешками до колена. Им надо было спешить, ибо, хотя они не ждали проверки, но чем скорее они покинут аббатство, тем более шансов уйти от погони.
Когда они наконец вышли из башни, на дворе было тихо. Сквозь мелкую изморось дождя проступали темные постройки аббатства; огромная башня церкви казалась расплывчатой сквозь мрак.
– Куда теперь? – спросил Херлауг.
Подтягивая на ходу штаны, Эмма стала пробираться к служебным постройкам. Повезло, что она так хорошо знала аббатство, и они дошли до хлевов никем не замеченные. В кромешном мраке пробрались к конюшням. Конюх, как и обещала Геновева, сладко спал. Подвешенный к балке фонарь слабо освещал стойла. Лошади пофыркивали, косясь влажными глазами на вошедших. Выбрав пару из них покрепче, они спешно оседлали их. Также никем не замеченные, они прошли вдоль кухонь к калиткам в стене. Приходилось быть предельно осторожными, так как в кухне горел свет, слышались мужские голоса и визгливый смех послушниц.
Эмма загадала, что если они выберутся никем не замеченные, то она сможет добраться до Ролло, и они опять будут вместе. Но почти у самой калитки они натолкнулись на монахиню, вынесшую ведра. Она застыла, глядя на воинов, ведущих в поводу лошадей.
– Уж глухая ночь. Куда вы едете?
Эмма ничего не успела придумать, когда Херлауг резко шагнул к монахине, зажал ей рот и быстро перерезал горло.
– О, нет! – охнула Эмма. – Херлауг, ты зверь. Мы бы могли обмануть ее. Бедная святая женщина.
Она склонилась над монахиней, когда Херлауг резко встряхнул ее.
– Ты что, хотела, чтобы она с кем-то поделилась, что видела, как двое среди ночи покинули аббатство? Идем. Сейчас не время читать «Упокой, Господи».
Он был прав. Но Эмме стало скверно. «Это все ерунда. Я просто загадала. Но, видит Бог, я не желала пролития крови».
Херлауг торопил ее. Они вышли. Лошади фыркали, спускаясь по склону, поскальзывались на глине и нечистотах. Херлауг, не видя местности, расспрашивал Эмму. Зажимая нос от вони, она объясняла.
– Нет, по дороге мы не поедем, – говорил Херлауг, – нас задержат у первого же поста. Двинемся прямиком через лес. Это сложнее, но скорее собьет со следа погоню.
Эмма всецело положилась на него. Они проехали через притихшую деревню, где только собаки лаяли им вслед. Земля была влажной, чавкала под копытами коней. Рысью доехав до конца долины, углубились в лес. Здесь царил сплошной мрак, ночь стояла мглистая, без отсветов и звезд. Ветки то и дело задевали лицо, капала вода.
– Как ты думаешь, когда нас хватятся? – спросила Эмма, чтобы хоть как-то развеять гнетущее молчание. Она и не думала, что свобода после подземелья окажется столь же темной, не сулящей надежды. И эта убитая старая монашка… Эмма старалась не думать о том, что загадала.
Херлауг что-то пробурчал невнятное. Главное, уехать подальше. В этом их спасение.
К рассвету похолодало. Они пробирались по низинной болотистой местности. Херлауг вел коней под уздцы. Эмма совсем озябла, дремала на ходу. Порой думала, что хорошо, что с ней Херлауг. Одна бы она уже давно сдалась, затерялась бы в полном мраке ночи. С ним ей было надежнее. Он был даже весел, говорил, что даже то, что они возятся в болоте – хорошо. Если пустят собак, они быстро потеряют след. Эмма что-то бурчала в ответ. Копыта коней хлюпали по воде, пахло сыростью и прелыми водорослями. Один рбз Херлауг угодил едва не до пояса в заводь. Эмма очнулась от дремоты.
– Давай сделаем остановку. Двинемся в путь, когда рассветет.
Он не отвечал, увлекая дальше коней. Где-то прокричала сова. Кони встряхнули влажной гривой. Полосы наплывавшего к утру тумана завихрились, разорвались на миг в бледном отсвете проступавшего дня.
Наконец они выбрались на сухую почву. Пошли крупные деревья, главным образом широкие и массивные дубы. Между ними пробивался сменный молодняк. То там, то здесь на фоне серевшего неба проглядывали острые силуэты елей. Они продолжали продвигаться вперед. Лес сменился открытой местностью. Попадались валуны и насыпи, на которых летом рос папоротник, а сейчас виднелись лишь спутанные побеги куманики.
Когда совсем рассвело, они сделали привал, немного поели. Кони ощипывали побеги на кустах. Эмму клонило в сон, но Херлауг не дал ей расслабиться. И опять они ехали. Объезжали селения и монастыри стороной, опять углубились в лес. Эмма считала, что им уже нечего опасаться погони, но Херлауг был непреклонен.
– Они потеряли двух столь ценных пленников, что всю Нейстрию смогут поднять, лишь бы найти нас.
Они вновь углубились в лес по бездорожью. Эмма с тоской смотрела на соломенные кровли хижин, откуда долетал аромат дымка и лепешек. Ей так хотелось отдохнуть, согреться. Она вся промокла, у нее болели от долгой езды верхом ноги и спина. Херлауг, чтобы приободрить ее, пробовал шутить.
– Ты в этой куртке и овчинных сапогах на чучело похожа. Где та легконогая красавица с тугой грудью и рыжими косами, при одном появлении которой у мужчин пересыхало во рту?
Но Эмме было безразлично, как она выглядит.
– Тебе-то я никогда не нравилась.
– Ну, даже когда у меня было оба глаза, я не был слепцом. Но на тебя не имел права. Ты принадлежала Атли… потом Ролло.
– Ты до сих пор не можешь простить меня за Атли?
– Что прошло, то прошло. А мне отныне надо ежедневно молить христианского Бога за то, что именно ты освободила меня. Да и королю Карлу поблагодарить тебя не помешает…
Эмма что-то пыталась вспомнить о том, что Херлауга, графа Санлисского, хотели выставить как свидетеля против канцлера Геривея и короля Карла. Но мысли складывались вяло. Она так устала… Больше суток в седле, в сырости, в холоде, почти натощак.
Ночью они выехали к жилищу отшельника у лесного источника. Старичок поначалу испугался, когда дверь его резко распахнулась и появился воин, держащий на руках другого. Эмма почти свалилась с седла на руки Херлауга, заснула моментально.
– Эй, старик! Позаботься о наших лошадях.
Потом, когда хлебал жидкую гороховую похлебку, расспросил отшельника, где они находятся. Оказалось, старик давно ушел от мира и ничего не знал, что в нем происходит, всецело посвятив себя молитве. Он пояснил, что в двух лье находится лесное аббатство Святого Винсента, куда он изредка наведывается за солью и хлебом, а если ехать и дальше на север, будет крепость Мезон. Херлауг кивнул. Понял, что они далеко уехали, чтоб опасаться погони, а вот любой разъезд может их остановить, ибо они все еще в землях Роберта Нейстрийского.
Эмма проспала более двенадцати часов. Но, проснувшись, почувствовала себя бодрее. С удовольствием поела.
– Сколько времени нам понадобиться, чтобы добраться в Нормандию? – спросила она, потягиваясь.
Херлауг накладывал в корзину выделенные им отшельником продукты: немного вяленой рыбы, ржаной хлеб, сухие плоды да еще пресные лепешки, какие пекут на торфяном огне. Слышно было, как за бревенчатой перегородкой отшельник доит козу.
Херлауг внимательно поглядел на молодую женщину.
– Мы не поедем в земли Ролло.
Эмме показалось, что она ослышалась. Тогда Херлауг стал объяснять.
– Пока ты спала, я съездил в аббатство Святого Винсента, что недалеко. Выдал себя за наемного вавассора, ищущего службы, и заодно расспросил монахов. Ты должна знать, Эмма, нас уже ищут и схватят на первом же посту. Земли герцога Роберта преграждают нам путь в Нормандию, и нас нельзя бы было назвать мудрыми людьми, если бы мы стали пробираться на север.
– Но у нас все равно нет иного выхода, – встрепенулась Эмма.
– Есть.
Он накрыл ветошью корзину, поплотнее заткнул ее. Потом покосился за перегородку, где возился отшельник. Они говорили на нормандском языке, чтобы старик не понял, о чем речь.
– Мы с тобой и дальше будем ехать на восток. Благо, небо расчистилось и мы сможем ориентироваться по звездам. Так мы скоро выедем на старый римский тракт, что проходит мимо Этампа. Я бывал там и хорошо знаю местность. Нам следует миновать Этамп и ехать далее на восток, пока не минуем Сену. Это, конечно, опасно, но, думаю, там нас ждут менее всего. Будь я на месте Роберта, я бы расставил посты на пути в Нормандию, а не в глубине собственных владений. Поэтому нам здесь безопаснее будет достичь Сены, а оттуда, по старому торговому тракту, добраться до Марны, где начинается домен короля Карла.
– При чем здесь его величество? – не выдержав, перебила Эмма. – Мне нужно в Нормандию, в Руан, к Ролло.
– Тогда тебе лучше добираться без меня.
Она охнула.
– Ты хочешь оставить меня?
– Нет. Но, поверь, для Роберта граф Санлисский сейчас значит больше, чем отвергнутая жена Ролло.
Эмма почувствовала, что краснеет.
– Все это недоразумение.
– Возможно. Однако не об этом речь. Нам надо решить, куда ехать. Ты настаиваешь на пути в Нормандию, я же избрал для себя путь к Карлу Простоватому. Во-первых, потому, что нам вдвоем не удастся проехать на север, ибо на мне такая метка, – и он указал на свой перевязанный глаз, – а во-вторых, мне необходимо встретиться с канцлером Геривеем, который один может предотвратить охоту, которую начал на меня Робертин.
Эмма едва вникала в слова Херлауга. Думала лишь об одном – что он готов ее бросить. А ехать одной… без защиты и поддержки, когда она едва ли сможет постоять за себя.
– Тебе просто не терпится выслужиться перед королем, чтобы сохранить за собой графство!
Херлауг вздохнул, откинул со зрячего глаза отросшие, свисавшие космами волосы. Он был лишь немногим старше Эммы, но седина в его волосах, зрелый взгляд, отросшая за время плена борода делали его значительно старше. Да и в голосе его была спокойная мудрость пожившего человека.
Он не стал разуверять Эмму, что желал бы оставить за собой титул сеньора Санлисского. Но главное то, что он сказал вначале – вдвоем (одноглазый воин и его спутник, который, как ни старается, едва может скрыть свою женственность в манерах и облике) они будут привлекать к себе внимание, и все их шансы прорваться в Нормандию столь же велики, как у тролля, пытавшегося воевать с солнцем. Поехав же в объезд, они скорее рассчитывают на удачу.
– Но мне не нужно к королю, – сердилась Эмма. – Мне нужно только к Ролло. А король Карл, теперь, когда его дочь – невеста Ролло, может поступить, как и Робертин, то есть попросту упрятать в монастырь. И ты поступишь неблагодарно, если не поможешь мне, когда я помогла тебе!
Теперь она говорила ему в лицо все, без прикрас.
Но Херлауг не обиделся.
– Эмма, я ничего не забыл. И знаю, что твой должник. Поэтому я собирался, едва верну свое положение, сам отправить тебя в Нормандию. Мои люди будут оберегать тебя в пути, и никто не посмеет остановить тебя. А когда мы прибудем ко двору… Что ж, королю Карлу и необязательно знать, что ты со мной.
Она прикрыла глаза. Согласно кивнула. Что ж, это, пожалуй, наилучший для нее выход.
Они опять тронулись в путь. Ехали только ночью, день же пережидали то в хижине стеклодувов, то в заброшенном пастушьем шалаше. Пару раз заночевали под открытым небом. Херлауг заботился о ней как мог. Однажды они попросили ночлега в придорожном монастыре, и Херлауг даже принес ей теплой воды, а сам ненадолго вышел.
Теперь себя они выдавали за мелита, ищущего заработка мечом и его ученика. Херлауг расспросил дальнейшую дорогу, а когда вернулся в сарай, в котором они остались ночевать, Эмма уже спала и ее рыжие волосы блестящей массой стелились по сухому сену. Херлауг поспешил прикрыть дверь.
Монахи не должны знать, что один из проезжих воинов – женщина. Это всегда вызывает подозрение. Им с Эммой и так приходилось петлять по проселочным дорогам, чтобы не встречаться со сборщиками дорожных пошлин и конными разъездами герцога Роберта.
Херлауг видел, что Эмма очень устает от этих конных переездов. И в то же время они не могли ехать так скоро, как хотелось бы викингу. Эмма сама торопила Херлауга, но первая же выбивалась из сил. И сейчас, глядя, как она спит, Херлауг бережно укрыл ее своим плащом. Вспомнил, как был влюблен в нее, как она – нарядная и прекрасная – выходила навстречу, когда они приезжали с Атли в аббатство Святого Мартина в Руане.
Тогда он был рад, что у Атли такая красивая невеста, хотя и сам не мог отвести от нее глаз. Эмма всегда была так мила с ним в обращении, однако так же нежно она обращалась бы со своей кошкой или конем. Херлауг понимал, что немного значит в ее глазах. И его влюбленность перешла в спокойное благородное почитание Эммы Птички.
Он помнил и то, как негодовал на нее, когда она пошла на разрыв с Атли, помнил, что почти возненавидел ее. Но эту Птичку нельзя было долго ненавидеть. И когда она, уже будучи женой Ролло, улыбалась ему, сидя за высоким пиршественным столом, он начинал улыбаться ей в ответ. И вот теперь они едут вместе, и она сама держится за него, как за свое спасение.
Порой, когда он подсаживал ее в седло или они спали, прижавшись друг к другу под одним плащом, он ощущал, что теперь, когда их так свела судьба и Эмма так близко… Нет, он прогонял от себя прочь эти мысли, отодвигался от Эммы. В конце концов, она освободила его, она ему доверяет, ищет в нем заступника – он не может поступить с ней так, как повел бы себя с любой другой, окажись они наедине. Эмма же, как бы соблазнительна она ни была, для него – запретный плод. Она относится к нему, как к брату, и он должен отвечать ей тем же.
К обеду они вновь трогались в путь. Впереди лежал герцогский город Этамп, и им приходилось делать большой крюк, объезжая его.
Эмма считала на пальцах. Они были в дороге уже более недели, а конца и края пути еще не видно.
– О, Дева Мария, если я не успею в Руан к Рождеству и Ролло обвенчается с другой – для меня все будет кончено.
Они сидели в небольшом сарае, где разместили лошадей, ели прямо на соломе, и косматая лошадка Херлауга тыкалась ему мордой в спину в поисках корма. Они жевали вареную репу с кусками лепешки. Пропитание становилось добывать все труднее. Денег почти не осталось, да и в этой глуши они немного стоили. Еду доставали, обменивая на вещи: кожаный ремень Херлауга с медной пряжкой, кинжал Эммы. Они не голодали, могли добыть и овса лошадям, но позволить себе роскошь еще и платить за постой не могли. Устраивались на ночлег, где им предлагали.
– Прочему ты считаешь, что из-за свадьбы Ролло на Гизелле ты потеряешь его? Ведь союз с дочерью короля только закрепит его титул, а семьей они могут и не быть. И ты бы по-прежнему жила бы во дворце Руана, как иные женщины Ролло, как Маркотруда, например, – вспомнил он наложницу Ролло, которой когда-то был увлечен.
Лошадь подталкивала его сзади, дыша теплом в шею. Он отстранил ее рукой, а когда повернулся, то встретился с гневным взглядом карих глаз Эммы.
– Я никогда не соглашусь на жалкую участь быть второй после бастардки Простоватого. Мне – или все, или ничего. Ведь, как никак, я законная дочь покойного короля, а это повыше, чем быть Гизеллой Каролинга. Я принцесса – и никогда не забуду, что я по рангу выше любой из шлюх, с какой когда-либо разделял ложе мой Ролло.
Она отдала последний кусок лепешки лошади. Вышла из сарая, сорвала сырой травы, чтобы почиститься. Росой, выпавшей в тумане, умыла лицо. Херлауг поглядел ей в спину, как она возится, перетягивая ремнем широкие штаны.
Принцесса!.. Принцессы не шатаются по дорогам, как бродяжки, принцессы спят на мехах и греют пальчики у узорчатых жаровен. А Эмма все мнит себя знатной дамой, которая только и ждет, как бы возвыситься, спрятавшись за спину Ролло. Дядюшки вон о ней знать не хотят и того и гляди готовы отправить подальше в монастырь. Так что с таким гонором Эмме придется трудновато.
Хотя все эти знатные дочери франков Бог весть, что о себе мнят. Вон его жена Ильдегарда поначалу так себя с ним держала, что он не знал, как с ней и вести себя. Но после того, как он пару раз надавал ей пощечин, стала будто шелковая. И все же нет, нет, да упомянет, что приходится родней Вермандуа, и графом он стал лишь благодаря женитьбе на ней.
А Эмма… До Херлауга порой доходили слухи, что ее жизнь с Ролло не была мирной. И еще неизвестно, захочет ли он принять назад свою строптивую Птичку. Но что он ради нее не пойдет на разрыв с Каролингом, Херлауг был уверен. Эмме он ничего не говорил о своих мыслях. Раз дал ей слово, что поможет, то сдержит его. А там, как судьбе будет угодно.
Погода вконец испортилась. Лили холодные ноябрьские ливни. Земля была сплошным месивом из грязи и опавших листьев. Влага скапливалась в складках плащей, стекала по плечам и лицу. Херлаугу не нравилось состояние Эммы. Она сильно кашляла, ее мучил насморк, глаза тускло блестели и слезились.
– Скоро мы доедем до Сены, – говорил он, – и за ней нам уже не придется петлять по бездорожью, чтобы избежать разъездов охраны герцога. Там мы продадим одну из лошадей, и я смогу нанять тележку для тебя. Будешь ехать в ней и целые дни спать под шкурами.
Эмма не отвечала, кашляла. Бесцветным взором глядела вперед.
Один раз им пришлось встретиться с разбойниками. Было их пять или шесть, они выскочили в сумерках из-за деревьев. В тумане не заметили, что напали на вооруженных людей. Херлауг все же успел достать одного мечом, когда остальные кинулись врассыпную.
– Ненавижу это крысиное племя, – сказал он, слезая с лошади и выпрямляя ногой погнувшееся лезвие меча. Оружие было плохой закалки, прогнулось при первом же выпаде. И тем не менее разбойники разбежались.
Херлауг поглядел на Эмму. Она даже не успела испугаться. Вытирала тыльной стороной руки нос. Херлауг видел, что она не на шутку простужена.
– Птичка, тебе надо вылежаться. Придется сделать остановку дня на три.
Она не согласилась. Но Херлауг понял, что иного выхода нет, когда они переправились на пароме через Сену. Эмма просто не могла держаться прямо, ноги подкашивались.
Как и положено, у переправы был постоялый двор. Херлауг уложил Эмму на солому за перегородкой.
– Хозяйка, мы пробудем у вас несколько дней.
Эмма пробовала возражать, но Херлауг настаивал.
– Ты и на лошадь-то залезть не сможешь.
Хозяйка оказалась женщиной сердобольной. Разгадала в больном пареньке девушку, сама взялась ухаживать за ней, поить настоем из трав.
Херлауг постоянно был рядом.
– Ты ведь не оставишь меня? – волновалась Эмма, ловила его руки.
Однажды, когда она спала, а Херлауг, в уплату за постой, колол дрова, в ворота въехали два вооруженных вавассора.
– Эй, у вас есть кузня? Тогда подготовьте все. Епископ Оксерский сделает здесь остановку, пока перекуют его лошадей.
Епископом Оксерским оказался Далмаций. Едва узнав его, Херлауг затаился за перегородкой, велев Эмме молчать. Они совсем рядом слышали голос Далмация, жаловавшегося на плохую погоду, по которой из-за дождя седла гниют прямо под седоками, а лошади теряют подковы. Из его разговора с попутчиками поняли, что те направляются в Суассон, где сейчас расположился двор Карла Простоватого. Далмацию как представителю Роберта Нестрийского надлежало быть там, чтобы входить в число церковных князей, которые будут сопровождать принцессу Гизеллу в Руан.
– А мой герцог уже там, с Роллоном, – сообщил новоявленный епископ, добившийся своего сана после храброй защиты Шартра. – Герцог Нормандский принял его, как дорогого гостя. Проводят все время в пирах и охотах. Они всегда нравились друг другу – мой герцог и этот завоеватель, нравились, несмотря на то, что воевали друг с другом столько лет.
Херлауг перевел дыхание, лишь когда Далмаций со свитой отбыл. У Эммы был несчастный вид.
– Мы выедем завтра же. Я смогу ехать.
Херлауг сомневался. И оказался прав. Лишь в день Святой Екатерины, когда выпал первый снег, они продолжили путь. Погода была – хуже некуда. Тучи, туман, холодная смесь дождя со снегом. Даже сборщики пошлин не всегда выходили им навстречу, предпочитая дымное тепло у очагов. Вокруг лежали пустынные поля, откуда долетал вой волков и одичалых собак. На третий день пути они достигли королевского домена, где им уже нечего было опасаться.
Они подъехали к Суассону под вечер, когда все колокола отзванивали начало адвента в праздник Святого Андрея. Густо поваливший снег при огнях шедших к церквям процессий был похож на бледно-лиловые перья птиц. Сугробы мокрого снега свисали с покатых крыш, а внизу снег превращался в грязную бурую массу влаги, грязи и нечистот.
Двор короля расположился в аббатстве Святого Медора – обширном церковном поместье, которое было любимой вотчиной отца Карла – Людовика Косноязычного. Две массивные башни обрамляли деревянные ворота. В широком дворе было людно – кругом телеги, ржут кони, спешат куда-то с важным видом палатины в подбитых мехом каппах. Херлауг отдал поводья лошади прислужнику, а сам повел Эмму в обширную прихожую.
– Тебе стоит обождать меня здесь, среди оруженосцев и конюших. Как мы условились, я не буду открывать, кем является мой юный спутник.
Эмма видела, как он поднялся по ступеням к двери, охраняемой двумя стражами в блестящих кольчугах и касках с высокими гребнями. Что-то сказал. Один из стражей тут же удалился, потом вернулся с важного вида священником, и тот увел Херлауга во внутренние покои.
Эмма огляделась. Здесь было тепло от открытых очагов. Вокруг них толпились люди, некоторые поджаривали над огнем куски дичи на кинжалах. Сновали монахи, бегали какие-то дети. Эмму оттолкнул вавассор, за которым шли солдаты, несшие тяжелый сундук. Она растерялась, потом медленно пошла к одной из скамей у стены. Ее меховые сапоги оставляли на плитах пола влажные следы. Мимо пробежал карлик в пестром колпаке, скорчил ей гримасу.
Она расстегнула застежку плаща, устало вытянула ноги, расслабилась. Сколько ей ждать? Пока неважно. Главное, чтобы потом Херлауг выполнил свое обещание. Ибо ей так много надо успеть сделать.
Ждать пришлось долго. От запаха подогреваемой пищи шел такой аромат, что у Эммы слюнки потекли. Заметив монаха, раздающего снедь, она решилась подойти. Куриная ножка с дрожжевой выпечкой досталась ей, когда она представилась как паж графа Санлисского.
Хотела отойти, чтобы поесть, но тут кто-то сильно подтолкнул ее под локоть. Окорочок упал, и одна из крутившихся тут же собак живо утащила его. Сзади раздался хохот. Здоровенные челядинцы, довольные своей проделкой, весело смеялись, тыча в нее пальцами.
– Что, раззява, убежала твоя еда? А брат Рено, сколько ни проси, больше не даст.
Один из них даже покрутил перед ее носом куском вяленой грудинки.
Эмма почувствовала злость. Сделала было вид, что уходит, но резко повернулась и выхватила у здоровяка его грудинку. И тут же кинулась прочь. Тот, громко ругаясь, побежал следом.
Сзади раздался хохот, крики:
– Ату его, ату!
Эмма почти добежала до дверей, когда едва не столкнулась со стряхивающим снег с плаща рослым воином. Он резко задержал ее, сдавив руку выше локтя.
Она поспешила извиниться.
– Бога ради, господин…
Слова сами замерли на устах. Совсем близко Эмма увидела костистое лицо с багровым рубцом на щеке, вислые черные усы. Меченый?.. Темные глубокие глаза в упор глядели на нее из-под меховой опушки шапки. Но лицо оставалось холодным, безучастным.
У Эммы екнуло сердце. Втянула голову в плечи, отворачивалась. Узнал ли он ее?
Почувствовала, как стальные пальцы на руке разжались. Тут же юркнула в сторону.
– А ну, отдай мое! – загудел рядом здоровенный конюший.
Она не протестовала. Даже сильный пинок в спину не смог заставить ее отвести взгляда от удаляющегося к главным дверям Эврара Меченого. Он шел, не оглядываясь. Высокая кожаная шапка, переброшенный через плечо черный плащ с двойной каймой серебряной нити, на ногах блестят шпоры. Эмма видела, как люди почтительно расступались перед ним. Так и не обернувшись, он поднялся по лестнице, исчез за высокой дверью. Эмма недоумевала. Что нужно Эврару при дворе короля Карла? Хотя, каждый раз, что они встречались, Эврар служил новому господину. Он, видно, стал знатной особой. Но узнал ли он ее? А если и узнал – что ей это сулит?
Она расспросила о прошедшем мелите у греющегося у огня молоденького пажа.
– Этот, со шрамом? Это Эврар, палатин герцога Эвре Лотарингского. Он недавно прибыл ко двору. Их герцог собирается принести вассальную присягу нашему королю. Важные господа. Держатся так, словно и не они, а сам Карл должен им в ножки поклониться.
Узнал ли ее Эврар? В шлеме и мужском одеянии?
Эмма забилась в угол за колонной. Машинально глядела на черные от копоти балки под потолком. Где же Херлауг? Она не может уйти, но ей и опасно здесь оставаться. Эврар – он знает, кто она. Но последний раз они виделись почти два года назад, когда из-за него сорвался ее побег из Руана. О, Святые угодники – только бы он не узнал в налетевшем на него в полумраке мальчишке Птичку из Гилария.
Ей оставалось только ждать.
Херлауга все не было. Не появлялся более и Эврар. Эмма почти начала успокаиваться, когда заметила красивого молодого вельможу с завитыми в колечки волосами и ярко-желтой шелковой хламиде. Ему кланялись.
– Аганон, любимец короля, – говорили рядом.
– Не любимец, а возлюбленный, – хихикнул кто-то, но на него зашикали.
Эмма была наслышана об этом приближенном к королю лотарингце. Разглядывала его с любопытством. Он был красив, но какой-то холеной изнеженной красотой. Шел через зал мелкими шажками, изящно удерживая у плеча складки хламиды. Его сопровождали два охранника в золоченых касках с гребнями. Аганон явно кого-то искал глазами, взгляд его перебегал с одного лица на другое. Глаза у него были светлые, взгляд казался почти незрячим. И вдруг Эмма поняла, что фаворит короля смотрит прямо на нее. В следующий миг Аганон уже отвешивал ей поклон.
– Рад приветствовать в Суассоне родственницу моего дражайшего повелителя.
У Эммы перехватило дыхание. Видела, как улыбаются пухлые губы куртизана. А глаза все такие же – светлые, ничего не выражающие.
– Прошу следовать за мной, высокородная госпожа!

12

В ночном покое короля Карла было светло. Ярко сияли свечи в оплывах ароматного белого воска; в красивом камине с тяжелыми серебряными факелами по бокам горели толстые березовые поленья; у встроенных в стены покоя колонн рдели угольями массивные узорчатые жаровни на подставках в виде согнутых драконьих лап. Угли были присыпаны благовониями, и в комнате стоял приятный запах трав и сосновой смолы.
Король Карл Простоватый, последний из европейских Каролингов, любил комфорт и тепло. Сейчас, уже одетый в ночной балахон из коричневого вельвета, он сидел в высоком кресле у камина, ноги в меховых башмаках с помпонами покоились на маленькой золоченой скамеечке. Рядом с ним стоял невысокий столик с шахматной доской, но партия, которую Карл вел со своим любимцем Аганоном, была прервана ради неожиданного визита канцлера Геривея. Епископ только что сел на резной стул с выгнутыми ножками, сидел прямой и напряженный, порой поворачивая голову в сторону расположенного на возвышении ложа – каждое движение резкое, как у птицы.
– Смею надеяться, что это не миссир Аганон надоумил ваше величество пообещать Ренье Длинной Шее руку Эммы Робертин?
В голосе епископа чувствовалось сдержанное напряжение. Любимец короля Аганон был тут же: лениво растянулся на ложе короля, поверх серебристого покрывала с длинными кистями. Подперев голову рукой, посасывал леденчик, другой поглаживал белоснежную гончую, что также взгромоздилась на кровать, высунув язык, жарко дышала в нагретом покое. Еще одна такая же породистая белая собака с глухим треском грызла большую кость в изножии кровати.
Карл же зяб, несмотря на теплое помещение. Шмыгал носом, вытирая его опушенным концом балахона.
– Совсем нет. Наш дорогой Аганон только сообщил нам о намерениях Ренье жениться на моей племяннице. Но эта идея с браком Лотарингца нам не нова. Еще два года назад он уже говорил со мной об этой девке…
– Принцессе, смею заметить, – чуть дернул головой Геривей.
– Ну да, принцессе, дочери Эда, – презрительно скривил рот Карл. – Ренье когда-то даже посылал своих людей в Руан, чтобы похитить ее, но из этой затеи ничего тогда не вышло. А на этот раз она сама прибыла к нашему двору и, как оказалось, с вашим графом Санлисским, который что-то не спешил уведомить нас о своей спутнице.
– Графа Санлисского вы не можете обвинять, – поднял сухую ладонь канцлер, – вы его должник, смею напомнить. Как и должник этой женщины, то есть принцессы Эммы, благодаря которой граф бежал из плена и нам нечего опасаться, что Роберт выступит против нас.
Король поднял накрашенные брови, согласно закивал.
– Поэтому ее и приняли, как полагается, и со всем почетом, какой надлежит дочери моей сестры. И лишь после сегодняшнего инцидента, когда она попыталась сорвать с Гизеллы плащ, я велел охранять ее. Одному Богу известно, что на уме у этой странной женщины. Сущая дикарка, и мне стыдно за мое родство с ней.
Геривей встал, прошелся по покою. Грызшая кость собака глухо заворчала на него, и он поспешил вернуться на прежнее место. Аганон насмешливо заулыбался. Он недолюбливал Геривея, так как это был единственный человек, влияние которого на короля превосходило его собственное. Однако Аганон понимал, что канцлер всегда блюдет интересы Карла и король в обязательном порядке принимал его в любое время, прислушивался к его советам. Сейчас же Геривей был явно сердит.
– Клянусь благостным небом, неужели вы не понимаете, что наделали, дав согласие на брак вашей племянницы с Ренье Лотарингским? Ведь и вы и я знаем, к чему стремится этот герцог. Он фактически правитель целого края, и ежели он обретет супругу кровей Каролингов – он может претендовать на корону как ее супруг. Ведь недаром Ренье несколько раз сватался к принцессе Гизелле. И Ренье – не этот крещеный варвар, который больше жизни гордится честью своего слова и, давши клятву, уже не изменит ей. Ренье титулом уже обладает, у себя в Лотарингии он почитаем, и, чтобы сделать шаг к короне, ему необходим лишь союз с женщиной королевских кровей. А вы тут же, едва принцесса Эмма объявилась, тут же даете согласие на брак Длинной Шее с ней.
– С двумя немаловажными условиями, – хитро прищурился Карл. – Во-первых, я сказал, что за Эммой не будет никакого приданого, а, во-вторых… Ха! Я сказал, что не буду противиться этому союзу, ежели Эмма как совершеннолетняя сама даст на него согласие, что со столь дикой и своенравной особой уже сомнительно.
– Приданым Эммы является ее право королевской крови, а насчет согласия… Что ж, Ренье хитер, как лис, и может вынудить, убедить, уговорить ее на брак.
Король, казалось бы, не слушал, двинул фигуру на доске.
– Ренье раньше меня узнал о присутствии Эммы при дворе, – заметил он. – Его палатин со шрамом узнал ее и сообщил о ее присутствии. Мне же просто пришлось послать Аганона встретить и привести ее. И лишь на другой день Ренье напомнил мне о нашем уговоре два года назад.
Геривей поднял очи горе.
– Силы небесные! Но ведь главное, что вы согласились!
– А что мне еще оставалось? Ренье поставил условие его союза с Эммой, дочерью моей сестры Теодорады – мир ее праху – как одно из условий принесения вассальной присяги.
Геривей только развел руками.
– Ренье прибыл ко двору уже с согласием принести омаж; вы же дали ему в руки повод подняться до венца и тем самым можете превратить связанного присягой герцога в независимого суверена.
– Ренье никогда не пойдет на разрыв со мной, – уверенно заметил Карл. – После смерти Людовика Германского я остался последним Каролингом в Европе, который может оградить его от посягательств Конраддинов из Франконии, желающих распространить свою власть на Лотарингию.
– Это сейчас. Но если Ренье почувствует себя увереннее, то через год или два – время не играет роли – он сразу же обратится к папе с прошением о помазании на королевство за счет брачного союза с наследницей Каролингских правителей.
– Ренье уже не молод, – заметил Карл. – Ему под пятьдесят и, насколько мне ведомо, он сильно сдал в последние годы.
Канцлер в упор глядел на короля, поражаясь его беспечности. А ведь Карл отнюдь не глуп – Геривей знал это как никто. Но сейчас его, казалось, куда более беспокоила расстановка фигур на доске, нежели вопрос, который они обсуждали.
– Милость Господня! – не выдержал он. – Да разве дело в возрасте Длинной Шеи? Вспомните, что сын Ренье, его наследник Гизельберт, гораздо охоче готов служить германцам, нежели франкам. И Ренье может поспешить короноваться хотя бы потому, чтобы вернуть себе покорность Гизельберта как наследника короны. А тогда…
Карл поднял руку, заставляя Геривея умолкнуть.
– Поверьте, ваше преосвященство, даже если Ренье и обвенчается с Эммой, это не продвинет его к короне, а, наоборот, удалит. Он потеряет свой престиж и скорее смирится.
– Каким это образом, хотелось бы знать? Ведь в Эмме течет кровь Каролингов. Да и кровь Роберта Нейстрийского привлечет к Длинной Шее только нового союзника в его лице.
– Аганон, выйди! – вдруг резко приказал король.
Фаворит даже вздрогнул от неожиданности. Удивленно поглядел на Карла. А тот – раскрасневшийся, рыхлый, сопящий – не сводил глаз с Геривея. Аганон понял, что Карл хочет сообщить канцлеру нечто столь важное, что даже он не должен знать. И это задело фаворита. Он бросил на короля взгляд, полный упрека, но не посмел ослушаться. Вышел, выразив свой протест, громко захлопнув дверь.
У дверей во внутренние покои монарха, застыв, как деревянные, стояли два стража. На скамье у окна дремал дежурный мальчик-паж.
Аганон согнал его. Сел, упершись подбородком в сплетенные пальцы рук. Его разбирали любопытство и досада. Король, его душка Карл, несмотря на все влияние, какое он, Аганон, приобрел над ним, все же более доверял своему канцлеру, нежели любимцу. Но Аганон обладал умом и мог объяснить, на чем зиждется это предпочтение. У короля и его канцлера были общие интересы – двух наделенных могуществом людей, поддерживающих один другого, дабы сохранить это могущество под напором самых влиятельных феодалов.
Он же, Аганон, возвысился лишь за счет содомских склонностей короля, к тому же он сам был родом из Лотарингии, и с Карлом его свел тот самый Ренье Длинная Шея, о котором так горячо спорили за дверью монарх и его канцлер. Аганон и сам понимал, какой рискованный шаг сделал Карл, пообещав не препятствовать браку герцога Ренье с этой, Бог весть откуда возникшей законной дочерью прежнего короля и Теодорады Каролинг. Ибо еще оставались прежние сторонники династии Эда, для которых Эмма имела даже более прав на корону, нежели сам Карл.
Но Эмма была женщиной, и хотя по Саническому закону франков земельное наследие не передавалось по женской линии, но никто не мог лишить Эмму титула дочери короля, и этот титул – принцессы, наследницы трона – она могла передать по наследству. Однако Аганон понимал, что Карл что-то задумал, он заприметил это еще, когда два года назад Ренье потребовал от Карла поклясться, что тот готов отдать ему Эмму.
Аганон это видел по бегающим глазам Карла, по его насмешливой улыбке. И был обижен, что Карл скрывает от него свои замыслы. Ибо сам он уже порвал с Ренье, так как милости, какими он был осыпан при короле, заставили его начисто забыть о прежнем патроне и отказаться от службы соглядатая, какую Ренье явно от него ожидал. Зачем ему теперь Ренье? Аганон уже давно знал, что такое понятие, как благодарность, не входит в число добродетелей герцога по прозвищу Длинная Шея.
Мысли Аганона прервались, когда он услышал взрыв хохота за дверью. Просто удивительно, какой громкий смех был у достойного Геривея – словно минутами редкого веселья тот компенсировал долгое время сдержанной суровости. А Карл хохотал визгливо, как женщина. Его смех был совсем плебейским, недостойным потомка великих монархов, с которыми считался даже Рим.
Аганон увидел, как Геривей вышел, довольно потирая руки. Но тотчас принял достойный вид, когда напротив распахнулись створки двери и появилась принцесса Гизелла в сопровождении нянек и евнухов. Робко шагнула вперед под благословение епископа.
Маленькая, невзрачная, с покрасневшими от слез глазами, которые она непрестанно лила все последнее время, с ужасом ожидая того часа, когда ее повезут в Руан к этому, столь пугающему ее варвару Ролло.
Аганон поспешил поклониться ее высочеству. Принцесса словно и не заметила его. Прошла к отцу, шелестя дорогим парчовым одеянием, поверх которых был наброшен пушистый плащ из рыжих лисиц – подарок жениха. Аганон вспомнил, как Эмма хотела сорвать его с Гизеллы при выходе из часовни аббатства. Гизелла тогда вся изошла испуганным плачем, хотя Эмму уже увели стражи. Карл же, узнав о случившемся, пришел в страшный гнев, не желал и говорить о племяннице, не то чтобы принять ее. А надо же, когда Ренье попросил ее руки, вел себя так, словно отдает родную кровиночку.
Гизелла прошла к отцу. Ее свита осталась ждать в прихожей. Аганон со вздохом опять опустился на скамью. Когда Карл был с дочерью, даже его любимцу приходилось посторониться. Гизеллу Карл просто обожал и считал, что прекрасно устроил ее судьбу, сделав герцогиней Нормандской.
Вот об этом же сейчас и говорил Карл дочери, усадив ее в свое кресло, а сам, как слуга, примостился у ее ног, угощал леденцами.
– Ну вот, вы опять плачете, дитя мое.
– Это от горя разлуки с вами, батюшка. Как подумаю, что через несколько дней мне предстоит покинуть вас…
Слезы так и лились по ее пухлым щекам. Гизелла была худенькой, миниатюрной девушкой, но от отца ей передалась некая пухлая рыхлость. Тот же мягкий курносый нос, безвольная припухлость губ, складочки мешков у глаз. Светлые, почти белые, волосы имели какой-то вылинявший оттенок, и сквозь их редкие пряди просвечивала бледно-розовая кожица. Но уж украшений на ней было, что на статуе Девы Марии в большом соборе Реймса. Броши, браслеты, пряжки, ожерелье – все в крупных каменьях ярких расцветок.
Карл любил одаривать дочь, а она, несмотря на свою застенчивость и скромность, не имела вкуса и надевала их как к месту, так и не к месту. Вот и сейчас венец на ее голове гораздо более бы подходил для торжественного выхода, нежели для частного обыденного визита к отцу в личных покоях. И ее головка словно бессильно никла под его массивным великолепием.
– Хотела бы вас попросить, батюшка…
– Все, что угодно, моя радость. Папа все готов сделать для своей крошки.
Он заботливо укутал ее колени в лисий мех плаща, хотя Гизелла и сидела близко к огню. Но дочь Карла была так же теплолюбива, как и он, и постоянно зябла в зимние месяцы. Она поблагодарила отца ласковой улыбкой.
– Батюшка, не позволили бы вы мне нанести визит моей кузине. Я имею в виду эту ужасную женщину с рыжими волосами.
Карл резко встал.
– Вот уж действительно ужасную. Помилуй Бог, Гизелла, эта женщина порочна и распутна. Не желаю, чтобы ты даже называла ее кузиной, даже если она таковой является. И, клянусь венцом, не понимаю, какие дела у тебя могут быть с ней.
На щеках принцессы появились новые дорожки слез.
– Батюшка, вы отправляете меня в Нормандию к человеку, которого я совсем не знаю, женой которого мне надлежит стать и почитать которого я обязана буду, как своего супруга и господина. А я… я не знаю, как мне и держаться с ним. Эта же женщина прожила с ним долгое время и могла бы мне поведать…
– Да она сущая дикарка, клянусь Создателем. Подумать только, она хотела забрать у вас плащ…
– Но она утверждает, что он принадлежит ей.
– Это ничего не значит. Хотя Роллон мог бы подарить своей невесте-принцессе и нечто более достойное, нежели обноски своей девки.
И он даже сердито сбросил с колен принцессы полы рыжего меха.
– Видите, даже подол его пообтрепался. Не понимаю, зачем вы и таскаете его, Гизелла.
– Но он такой красивый… К тому же это дань уважения моему будущему супругу и…
– Замолчите, Гизелла! О каком уважении может идти речь, когда дело касается этого варвара? Да это он должен склоняться перед вами из почтения перед священной кровью Каролингов. И прекратите забивать себе голову мыслями о преклонении перед будущим супругом. Вы должны вести себя с ним надменно и независимо и каждый день давать ему понять, что он едва ли достоин чести называть вас своей.
Карл даже встал, гордо вскинув голову, словно на собрании вельмож. Гизелла же сидела понуро, робко теребила бляхи наборного пояска.
– Батюшка, но если я буду столь надменной с Роллоном Нормандским, не повлечет ли это за собой отчуждение меж нами? Я слышала, что он человек гордый и непримиримый. И если я не выкажу ему почтения, какое супруга должна проявлять к своему мужу и господину, это может лишить нас привязанности и счастья в браке.
– Ах, Боже мой, о чем вы только думаете, Гизелла? Привязанность, счастье… Вы рассуждаете, как простолюдинка, которая помышляет только о домашнем очаге. Вы же – принцесса, и ваше положение обязывает вас к большему, нежели обычное счастье. К тому же, Гизелла, отдавая вас за герцога Нормандского, я рассчитываю, что прежде всего вы будете блюсти интересы франков, будете моими глазами и ушами в Руанском дворце.
Да, да, дитя мое. Быть супругой правителя, это не означает только греть его постель. О, не красней же так, Гизелла. Я говорю с вами о делах государственной важности. И хочу, чтобы вы знали: я стану постоянно присылать к вам своих людей, коим вы будете поверять все планы Роллона, все действия и решения этого варвара, будете оповещать своего отца обо всем, что сочтете нужным. Ибо прежде всего вы – дочь Каролинга, принцесса франков, а уж затем – супруга Роллона. И я очень надеюсь на вас и многого от вас жду.
Вам пора расстаться с тем образом скромной девы, хоронящейся в своей горенке от шума дворца, и, памятуя великих королев прошлых лет – Бертраду Колченогую, Юдифь Вельф, Ришильду – супругу императора Карла Лысого, вам надо стать настоящей правительницей, к голосу которой будет прислушиваться и Роллон. Помните же, я многого от вас жду! Я и все франки, кои будут молиться о вас, едва вы соедините свои руки с Нормандским львом!
Гизелла растерянно, даже испуганно глядела на отца. Губы ее округлились, словно она беззвучно тянула звук «о». Наконец осмелилась вздохнуть.
– Все мы во власти Божьей, батюшка. Но не кажется ли вам, что участь, к которой вы меня готовите, та роль, о которой говорите, будет мне не по плечу?
– У вас нет иного выхода, дитя мое. Вы давно знали, как я хотел вашего союза с Роллоном. Смею заверить, что он интересный мужчина и вам не будет противно быть его женой. В остальном же – все зависит от вас, а главное, я надеюсь, вы запомните этот наш разговор и выполните все, о чем я говорил.
Гизелла глядела перед собой блестящими от слез глазами, вновь всхлипнула.
– О, Боже мой, заступник мой! Как сложен мой удел, как тяжко мне нести свой крест… И я совсем не знаю этого человека, ничего не ведаю о нем…
Карл встал, помешал в камине кочергой и подбросил в огонь пару поленьев. Сердито затряс рукой, обжегши пальцы. Взглянув на Гизеллу и заметив, как она поникла, сжалился.
– Хорошо, дитя мое. Я позволю вам встретиться с прежней женой… то бишь наложницей Ролло. Может, вы и в самом деле узнаете от нее кое-что. Однако вы непременно должны отправиться к ней с охраной. От этой дикарки всего можно ожидать.
Гизелла, ошеломленная речами отца, уже и забыла, зачем пришла просить его. Как у всех недалеких людей, ее мысли были неокончены и скакали с одного предмета на другой. И сейчас слова Карла она уже восприняла не как удовлетворение просьбы, а как приказ. Понуро отправилась в дальний флигель, где содержали Эмму Робертин.
Гизелла выросла в тиши внутренних покоев дворца, встречи с людьми ее пугали, и даже ее сан принцессы не придал ей уверенности в себе. Поэтому когда она шла из зала в зал и чувствовала на себе взгляды, замечала поклоны, она едва поднимала глаза, двигаясь скорее как просительница, нежели дочь короля.
В глубине души Гизелла хотела лишь одного – посвятить себя Богу, уйти от мира и проводить дни в тиши и молитве. Однако едва она подросла, как вокруг нее все только и говорили о предстоящем ей замужестве и в качестве жениха чаще других называли Роллона.
Гизелла знала, что этот союз был давнишней мечтой отца и поэтому безропотно подчинилась. Но чем ближе подходил день ее отъезда в Нормандию, тем страшнее становилось робкой принцессе. Она заранее обрекала себя на роль мученицы – столь любезную ее сердцу, – ибо ее уверили, что именно ее брак с язычником сделает из него ревностного христианина.
И это было приятно Гизелле. И волновало. Как волновала сама мысль, что ей надлежит иметь мужа, с которым ей придется проводить дни и ночи. Поэтому ее так заняла идея встречи с Эммой, также христианской принцессой, прожившей немало времени среди язычников.
Конечно, ее шокировала недавняя выходка Эммы в церкви, где та пыталась сорвать с нее лисий плащ. Но Гизелла была девушкой доброй, готовой скорее оправдывать, нежели обвинять, поэтому она объяснила себе поведение этой дикой женшины тем, что та хотела вернуть принадлежащую ей вещь, а отнюдь не жестом отчаяния и ревности. И она чистосердечно верила, что Эмма откликнется на ее просьбу, поведает ей о Роллоне. Избавившись от руанского плена, она отнесется снисходительно к той, которой только предстоит ехать в Нормандию. О том же, что она идет к раненной душой, любящей, страдающей от предательства женщине, по сути, своей сопернице, такую мысль ограниченная головка Гизеллы уместить не смогла бы.
Несмотря на поздний час, во дворце было шумно. Челядь укладывалась спать на разостланной на полу соломе, люди ссорились за места у очагов, слышалась ругань. Кто-то судачил о прошедшем дне, тут же парочка, накрывшись одеялом, предавалась любви.
Гизелла чувствовала взгляды в свою сторону, шла, не поднимая глаз. Свернув в боковую галерею, она вышла на воздух. Парк аббатства Святого Медара застыл в морозной тиши. Над голыми ветвями старых деревьев, сквозь разорванные тучи светила одинокая звезда. Принцесса шла по длинной террасе, своды которой покоились на массивных квадратных столбах. Проход был вымощен плитами, и меж колонн виднелись каменные круги клумб с чуть присыпанной снегом землей. Гизелла шла, кутаясь в плащ. Он был такой теплый… Но сейчас принцесса вдруг подумала, что неразумно ей являться к Эмме в этих мехах. Она даже остановилась. Сопровождавшие ее охранники тоже замедлили шаги. Ей стало неудобно перед ними, и она продолжила путь.
Вход с террасы вел прямо к покоям Эммы. Здесь было маленькое окошко, в свинцовый переплет которого вставлены маленькие шарики стекла. Ставни были не закрыты, и изнутри пробивался свет. Гизелла невольно замедлила шаги, услышав громкий голос Эммы.
– Ты предал меня, Херлауг! – почти кричала она. – Ты нарушил свое обещание, заманил меня в Суассон и выдал королю!
– Неправда!
Голос мужчины был также повышен. Гизелла невольно замерла, не решаясь войти. К тому же ее разобрало любопытство. Сделав знак охранникам держаться в стороне, Гизелла замерла у окна.
– Ты не права, Эмма! – уже спокойнее говорил мужчина. – Я ничего не сказал о тебе, и я был еще у короля, когда пришел герцог Длинная Шея и сообщил, что ты при дворе.
– Значит, меня выдал Эврар, – устало произнесла Эмма. – Мелит, что служит герцогу Лотарингскому.
– Да, кажется, так и было. Но разве ты сожалеешь о случившемся? Ты живешь как принцесса, у тебя слуги, огонь, прекрасная еда.
– О чем ты говоришь? Теперь я пленница, за мной следят, у моих дверей дежурит стража. И король Карл сделает все возможное, только бы не допустить моего возвращения в Руан.
Они оба умолкли. Гизелла почти приникла к окну, но, кроме неясных бликов, ничего не могла разглядеть. Она поняла, что с Эммой беседует граф Санлисский, крещеный норманн, которого ее отец принял с почетом и к которому явно благоволит. Оказывается, эта Эмма и он – близкие знакомые.
Граф снова заговорил:
– Завтра я уезжаю, Эмма. Знаешь, у меня родился сын. Я должен быть в Санлисе.
Голос его звучал словно бы виновато.
– Я рада за тебя, Херлауг. Ибо в отличие от тебя я не могу поехать к моему сыну.
В интонации слов женщины звучала такая грусть, что Гизелла невольно ощутила жалость. Она что-то слышала, что у рыжей женщины от Роллона был ребенок. Однако рано потерявшая мать и имевшая всю родительскую любовь от отца, Гизелла считала, что нет ничего ужасного, если и сын Эммы будет только с отцом. Но сейчас она почему-то подумала о чувствах Эммы. Но тут блики за окном задвигались, и она смогла даже различить, как один силуэт вплотную приблизился к другому. От любопытства она прижалась лицом к стеклу, пытаясь хоть что-то разглядеть. Вновь зазвучал голос графа:
– Послушай, Птичка, в том, что случилось, нет моей вины. Но все не так уж и плохо. Ведь Ролло сам отказался от тебя, и его брак с Гизеллой – дело решенное. Что бы ты делала, если бы была оставлена всеми? Теперь ты знатная дама и ни в чем не знаешь нужды.
– О, ради самого неба, замолчи! По-твоему, все счастье заключается лишь в мягкой постели и вкусной еде?
– В твоем положении и это немало.
– О, если бы я могла вернуться в Нормандию! – почти вскричала Эмма. – Они все боятся этого, опасаются моего влияния на Ролло, понимают, что я могла бы…
Она вдруг резко умолкла. Какое-то время стояла тишина, потом блики задвигались, шаги приблизились, и Гизелла поняла, что Эмма заметила за окном ее лицо. Она не успела отскочить, как дверь стремительно распахнулась и на пороге появилась разъяренная Эмма. Гизелла еле успела отскочить к охранникам.
– Подслушиваете, ваше высочество? – после недолгой паузы спросила Эмма.
Гизелла с трудом нашла в себе силы ответить:
– Я пришла… Мне желательно переговорить с вами.
Она испытала стыд от того, что ее застали с поличным. С трудом заставила себя держаться с достоинством и даже тогда, когда Эмма, отступив, сухо пригласила ее войти, велела охранникам ждать ее за дверью.
Со свету Гизелла не сразу разглядела Эмму. Зато граф, стоявший у камина, был ярко освещен. В невысоком покое с бревенчатым потолком он казался особенно рослым. Гизелла слышала, что все северяне очень высоки. Но выглядел граф как настоящий франк. Подстриженные волосы с короткой челкой, длинные усы. Плащ скреплен на плече фибулой в форме креста. Один глаз перевязан темной повязкой, другой, светло-голубой, в упор глядел на нее. Гизелла смутилась, как всегда, когда на нее глядели мужчины.
Эмма указала ей в сторону невысокого кресла.
– Садитесь, принцесса.
Любезная фраза, но в устах Эммы она прозвучала как приказ. Гизелла безропотно повиновалась, не смела поднять глаз.
– Эмма, этот лисий плащ… – начал на норвежском Херлауг, но она его прервала.
– Вижу. – И добавила, обращаясь к принцессе: – Ваше высочество позволит мне проводить гостя?
Не дожидаясь ответа, она завела графа под сень глубокой дверной ниши. Они о чем-то говорили, но Гизелла не понимала ни слова. Но за это время она смогла взять себя в руки, даже устроилась поудобнее в глубоком кресле с выполненными единым полукругом подлокотниками и спинкой, огляделась.
В этом покое давно никто не жил, он находился в стороне от общих построек аббатства. Но, поселив сюда Эмму, его привели в порядок. Дубовые половицы вымыли и навощили; грубую кладку стен занавесили полотнищами из синего и малинового сукна, вдоль них поставили лари и кресла темного дерева с резьбой. На возвышении устроили широкое ложе, покрытое белой овчиной. Очаг на полукруглом подиуме уходил в нишу стены, а сверху был подвешен конусообразный колпак-вытяжка. Топили вишневым деревом, и в комнате стоял теплый приятный аромат вишни.
Гизелла перевела взгляд на Эмму. Рядом с рослым графом Гербертом она казалась особенно хрупкой. Даже двойное широкое одеяние из зеленого сукна – нижнее мягкое до щиколоток, верхнее до колен с вышитой каймой по подолу и на рукавах – не скрывало ее изящества и грации. Украшений почти никаких, не считая маленькой золоченой пряжки, стягивающей ворот. Гизелла обратила внимание на прическу Эммы – блестящая масса красновато-рыжих, спускавшихся по спине волос перевита сеткой из собственных тонких кос.
Когда Эмма оглянулась, Гизелла впервые как следует разглядела ее лицо и поразилась его беспокойной, живой прелести. Темные глаза блестели, отражая блики пламени, над яркими черными бровями лоб обвивала одна из рыжих косиц.
С графом Санлисским Эмма говорила мягко, но когда, простившись с ним, она повернулась к Гизелле, губы ее сложились в жесткую, непримиримую складку. Она надменно подняла подбородок.
– Ваше высочество пришли пригласить меня на свою свадьбу в Руан?
– Нет, – удивленно ответила Гизелла, даже не уловив злой иронии в голосе Эммы.
– Тогда чем обязана честью видеть вас у себя?
Все тот же сухой, холодный тон. Гизелла невольно съежилась.
– Мадам, – обратилась она к Эмме новомодным титулом знатной дамы, – мадам, мы близкие родственницы, и наши судьбы странно столкнулись. Вам, конечно, известно, что мне предстоит…
– Конечно, известно. Вы собираетесь стать женой человека, которого я и по сей день считаю своим супругом.
– Но ведь вы не были обвенчаны?
– Но я жила с ним, хранила ему верность, у нас был общий кров, стол и ложе.
Она стояла перед Гизеллой, сложив руки на груди, прямая, как пламя свечи. Даже на расстоянии принцесса чувствовала исходящий от нее гнев. Робко опустила глаза.
– Мадам, мы обе женщины, живущие в мире, созданном для мужчин и управляемом мужчинами. Мы всего лишь слабые существа и вынуждены подчиняться. И моя участь, и ваша не зависят от воли нас самих. Но мы родственницы, и мы… то есть, я бы хотела поговорить с вами, расспросить вас о человеке, к которому меня отправляют.
– А ведь вас страшит участь стать герцогиней? – усмехнулась Эмма.
Гизелла заметила насмешку в ее голосе. И это задело ранимую принцессу более, чем она предполагала. Глаза ее наполнились слезами.
– Меня страшат норманны. Я вообще не хотела выходить замуж и надеялась принять постриг. Но отец – благослови его Господь – всегда видел во мне залог мира с норманнами. Я должна повиноваться его воле.
Слезы так и потекли из ее глаз. Эмма, пожалуй, ощутила жалость к ней. Сидит такая маленькая, несчастная. Она даже не соперница ей, а просто жертва династических соображений. Конечно, не такая жена нужна гордому Ролло. И тем не менее все идет к тому, что так и будет. Этого нельзя допустить.
Она присела у ног Гизеллы, взяла ее руки в свои.
– Послушайте, кузина. Еще не поздно, вас еще не обвенчали с Ролло, а помолвку можно отменить. Король Карл любит вас – это всем ведомо. Так пойдите сейчас к нему, киньтесь в ноги, молите, заклинайте, плачьте. Ведь не камень же у него в сердце. Может, он еще и уступит вашим мольбам. Ведь я знаю Ролло, вам будет тяжело с ним.
– Отец не послушает меня. Ведь он так давно лелеял план породниться с Ролло, дабы он защищал франков от своих собратьев с севера. Пока с Ролло были вы, я еще могла на что-то надеяться. Но теперь он вас выгнал, и мне не остается ничего другого…
– Послушайте, Гизелла, – перебила Эмма. – Ролло меня не выгнал. Это все чистое недоразумение, дьявольское стечение обстоятельств. И если бы я смогла попасть в Руан… У меня от Ролло сын, и он законный наследник Нормандии.
– А мне сказали, что вашего ребенка объявят бастардом и корона Нормандии перейдет к тому ребенку, которого я рожу Ролло.
Эмма резко встала, шагнула в сторону очага, сжала до хруста руки, словно боялась, что ударит Гизеллу. Сдерживало лишь то, что этой девочке невдомек, какую боль она ей причиняет.
– Я вижу, что вы готовы стать герцогиней Нормандской.
– Я смирилась. Я готова принести себя в жертву.
– А зачем?
Гизелла беспомощно захлопала белесыми ресницами.
– Но не могу же я пойти против воли отца.
Эмма сердито глянула на нее.
– Что ж, тогда переступите через мою судьбу, лишите меня сына, но помните: вы поступаете безбожно. А Ролло… Он вас интересует? Что ж, знайте, что это мужчина дерзкий и грубый, у которого ни на йоту нет почтения к вашему королевскому происхождению. У него жаркая кровь, и ему нужна такая же женщина, чтобы разделять его страсть, чтобы разделять безумства любви, только тогда он не возьмет в дом наложницу, с которой будет утолять свой пыл.
– Вы говорите как блудница.
– Жена Ролло и должна быть в его руках блудницей, если хоть что-то желает значить для него. А вы, Гизелла… У вас вместо крови в жилах – вода. Вы скоро наскучите Ролло, и он будет пренебрегать вами. И однажды вы проклянете день, когда вложили свою руку в его.
Принцесса встала. Она больше не плакала, даже была сурова.
– Я шла к вам как к родственнице за советом и поддержкой. Но я ошиблась. Вы злая.
– А отчего бы мне не быть злой? Вы своей глупой кротостью лишаете меня всего. Семьи, мужа, сына. Нелепо, но даже плащ, что на вас, принадлежит мне, и именно в нем я была, когда мы зачали с Ролло нашего сына.
На лице Гизеллы появилось брезгливое выражение. Она, нервничая, расстегнула заколку, скинула плащ.
– Вот. Мне не нужны ваши обноски. Я скажу Ролло, что мне противно носить то, что ранее принадлежало другой.
– О, это будет смелый шаг! Не знаю только, обратит ли Ролло внимание на ваши слова, заметит ли он вас вообще… после меня.
И она горделиво вскинула голову. С Гизеллой они были почти одного роста, но тем не менее принцесса казалась маленькой и незаметной рядом со стоящей перед ней красавицей.
– Вы злая… – вновь повторила она.
– Да. Но я буду молиться о вас, чтобы ваше жалкое существование не стало для вас кромешной мукой. А теперь убирайтесь, ваше высочество, вон!
Гизелла вздрогнула. С ней еще никто так не разговаривал. И она ощутила нечто похожее на гнев.
– Я знаю, почему вы злитесь. Потому что Роллон отверг вас ради меня. Да, вы хороши собой. Но не нужны ему. Ему нужна лишь я и моя королевская кровь. А вы… вы забытая принцесса. И вы никому не нужны!
Когда она вышла, Эмма бросилась на кровать. От горя чувствовала себя совсем разбитой. Да, эта дочь короля права и она никому не нужна. Что же ей теперь делать? Ее венценосный дядюшка Каролинг даже не пожелал с ней встретиться, ее охраняют, как пленницу. Опять плен… И тем не менее у нее оставалась надежда. Ибо разве Ролло не вспомнит о ней, когда увидит эту… Но что тогда?
Херлауг пообещал, что он немедленно пошлет гонцов в Руан и сообщит Ролло, где Эмма и что она его ждет. Но разве обратит на это внимание Ролло, когда он счел ее изменницей, когда он сам сказал, что не желает о ней слышать.
Упрямый язычник! О, если бы им удалось встретиться до того, как он предстанет с Гизеллой перед алтарем! Она бы все ему объяснила. Но как? Одно время Эмма надеялась, что встретит в Суассоне Ги и упросит помочь ей бежать. Однако потом она узнала, что Ги с другими священниками отбыл с посольством в Рим.
«Ему намекнули, что он может погубить свою карьеру, если свяжется с вами», – сказал ей в обители Святой Магдалины епископ Гвальтельм. Монашек Ги теперь едет замаливать грехи перед могилой Святого Петра в Риме. Но ей не в чем упрекнуть своего друга. Она всегда отталкивала его, и рано или поздно он должен был бы отступиться от нее.
Тем не менее и Ги тоже виновен в том, что с ней случилось, как и Роберт, увезший ее от Ролло. Как и Херлауг, заставивший ее ехать к Каролингу. Но больше всех виновна она сама. Ее слабость и уступчивость. Ее уверенность в себе. Ведь в итоге она оказалась лишь слабой женщиной, шедшей на поводу у других. А единственный человек, перед которым она не склонялась, был Ролло, но именно с ним ее строптивость привела к краху всего, что было по-настоящему значимым для Эммы. Ибо разве не это непрекращающееся противостояние разуверило Ролло в ее любви и, разуверившись, он решил расстаться с ней? Если бы это было не так, разве что-то значили бы для Ролло все выставленные Карлом условия? Он бы потребовал возвратить себе свою избранницу и ему бы не смели ответить отказом. Но он не захотел. Значит, Гизелла права, и она не нужна никому…
Через неделю в Суассоне звонили все колокола. Двор замер притихший, ибо все отправились за город провожать отбывающую в Руан Гизеллу. Эмма одна стояла в саду у стены аббатства Святого Медора, бледная и притихшая, вслушиваясь в перезвон колоколов. Вокруг застыли вековечные дубы, меж деревьев сквозь снег проглядывали рыжие пятна опавшей листвы. На дальней галерее аббатства медленно двигалась процессия монахов в темных капюшонах. У стены из пасти каменного льва тонкой струйкой сбегала вода. Пусто, холодно, промозгло. Даже солнце над головой светило тускло, словно нерадостно.
Эмма глубоко, протяжно вздохнула. Через две недели наступит Рождество, и Ролло станет христианином. Он спасет свою душу и вступит в брак с дочерью короля франков. А для нее это будет означать конец. Эмме казалось, что душа ее опустела, а сердце – оледенело, что ли, даже устало чувствовать боль. Она так много слез пролила последние дни, что в ней словно иссякла всякая сила переживать.
Ролло отказался от нее. Как дальше жить? Она никому не нужна, а от короля дважды приходили духовные аббаты, вели с ней речи, намекая о пострижении в монастырь. Что ей еще оставалось? Какая слабая надежда, что все еще можно исправить, заставляла ее есть, ходить, дышать? У нее еще были две недели срока. Может, Херлауг успеет переговорить с Ролло, но захочет ли гордый Ролло выслушать его? И поверит ли? А может, сразу разочаруется в Гизелле и пошлет за ней?
Однако Эмма отчетливо понимала, что ее Рольв – прежде всего правитель, блюдущий интересы своей земли, и он ни за что не откажется от выторгованных им преимуществ, от законного титула, дающего ему права на огромную территорию. И если даже он и примет ее назад, то только в качестве наложницы. А она – Господи помилуй! откуда в ней эта гордость?! – никогда не согласится быть второй после жалкой Гизеллы.
Она помнит, через какое унижение прошла, борясь за Ролло со Снэфрид. Но та хоть была соперницей, а Гизелла… Всегда быть в ее тени, кланяться ей в пояс, открыто стать матерью бастарда Гийома… О, она еще помнит, как презрительно относилась к прежним любовницам Ролло, и ни за что не согласится занять их место. Даже ее любовь к Ру не заставит ее принять это. Даже ее тяга к сыну не заставит ее открыто признать Гийома незаконнорожденным ублюдком.
А Ролло… даже их сына предал он, согласившись на этот союз. И она ненавидит его за гордыню, честолюбие и упрямство. И эта ненависть не позволит ей оставаться второй для него, видеть торжество в глазах недругов, слышать язвительные смешки за спиной. Нет, она лучше совсем разобьет свое сердце, чем будет продолжать жить его половинкой.
– Господи, сотвори чудо! – молила она, заломив руки и устремив к холодному небу взгляд. – Сотвори чудо, верни мне мое счастье. Дай нам встретиться до того, как…
Она не решалась произнести до конца фразу. Грудь распирало от боли. Город ликовал, провожая ту, что отныне станет залогом мира между норманнами и франками. А о той, что не смогла справиться с ролью жены, не могла оправдать возложенных на нее надежд, все забыли. На что она еще надеется? Почему не смирится? Ведь человека, опирающегося на соломинку, когда земля уходит у него из-под ног, не назовешь разумным.
– Позвольте мне потревожить ваше одиночество, мадам.
Эмма вздрогнула, услышав рядом твердый мужской голос. Отстранив рукой край широкого мехового капюшона, оглянулась. Перед ней стоял еще статный немолодой мужчина с длинной крепкой шеей и скуластым смуглым лицом, впалыми складками щек. Широкие плечи чуть ссутулились, лоб оголен, а сзади – длинные пегие от седины пряди ниспадают на плечи. Лицо властное, нос крючковатый, но тонко очерченный, вокруг впалых глаз морщины и темно-коричневые круги. Одет просто роскошно – опушенные мехом сапоги со шнуровкой, богатый пояс с мечом, плащ из теплого сукна сколот на плече фибулой в виде изогнутого филигранного трилистника в круге. Эмма вспомнила, что пару раз видела этого вельможу, когда ходила в церковь, и всегда он держался гордо и властно. Как и теперь, когда он жестом отослал стражей Эммы, и они отошли, не смея ослушаться.
– Простите, сударь…
– Мое имя Ренье из Лотарингии. Я герцог тех краев и прибыл ко двору Карла Каролинга принести вассальную присягу.
– Ваша милость.
Эмма хотела поклониться, но он удержал ее.
– Вы достаточно знатного рода, чтобы держаться со мной как с равным.
– Боюсь, что при дворе об этом мало кто знает, – вздохнула Эмма.
– К сожалению, это так. Хотя вы и не заслуживаете этого, принцесса Эмма.
Он окинул ее быстрым оценивающим взглядом, который бы возмутил Эмму, не держись с ней герцог столь почтительно. И она гордо выпрямилась, хотя герцог видел, как она напряжена. Чем-то Эмма напомнила Ренье олененка – та же затравленность и недоверие в огромных карих глазах.
– Я видел вас пару раз в церкви Сен-Медар. Вы поразительно красивы, Эмма. Я и ранее слышал, что вы хороши собой, но теперь сам имею удовольствие убедиться, что вы прекрасней, чем сама красота.
В его голосе чувствовался легкий иноземный акцент, но интонация была мягкой, в отличие от колючего взгляда. Но Эмма не понимала, к чему все эти льстивые, приветливые речи. Ожидала, что он скажет, но герцог медлил, глядел теперь куда-то в сторону, прислушиваясь к гулу из-за стены.
– Вы слышите этот шум? Это отъезжает та, которая займет ваше место в Нормандии. Вы же отныне становитесь свободной. Когда-то я лично хотел дать вам эту свободу и даже присылал своих людей в Руан.
– Я помню.
Она отвернулась. Глядела на воду, сбегающую в полукруглый, выложенный камнем водоем у стены. Сама стена, сложенная из серых булыжников и кирпича, уходила вверх на добрых десять саженей. Стена… Этот герцог говорит ей о свободе, но свобода обернулась для нее пленом.
– Я расспрашивал о вас, Эмма, – вновь заговорил герцог. – Вы королевского рода, образованны, пригожи. А главное – теперь вы свободны. Поэтому, поразмыслив немного, я имел смелость просить у вашего августейшего дядюшки соизволения жениться на вас.
Эмма только могла, что моргнуть. Это было настолько неожиданно, что у нее не нашлось слов. Ренье же продолжал говорить спокойно, словно обсуждал качество того или иного блюда или рассуждал об охоте.
– Конечно, я гораздо старше вас, но все же еще не старик, чтобы мне не требовалась жена и герцогиня. И вы мне подходите. Даже несмотря на ваше прошлое. Оно не смущает меня, ибо, видит Бог, я не считаю ни одного человека большим грешником, чем я сам. Поэтому я без колебаний предлагаю вам место подле себя на герцогском троне.
Я увезу вас в земли, где вас никто не знает и где вы сможете жить в надлежащем вам по рождению почете и богатстве. От этого брака выиграем и вы, и я. Я, породнившись с Каролингами и Робертинами и скрасив свои зрелые годы вашей юностью и красотой, вы же приобретете высокое положение, которое вряд ли получите здесь, где все помнят, что вы жили невенчанной женой Ролло и где, в лучшем случае, вас ожидает власяница кающейся грешницы и келия в монастыре. Вы видите, я откровенен с вами. Наш союз будет браком по расчету, и это хорошо, ибо столь юную женщину, как вы, только бы напугала страсть стареющего человека.
– Сударь, – наконец смогла вымолвить Эмма, – вы забываете, что пока Гизелла не стала женой Роллона, я все еще считаюсь таковой. К тому же у меня есть сын, с которым мне необходимо воссоединиться, как бы ни сложилась моя судьба.
– А зачем? Что вы можете дать своему ребенку, когда сами столь зависимы? А Роллон, я слышал, любит своих детей и никогда не обделит их. Я же – прошу меня понять – готов признать вас своей супругой и даже надеюсь, что в дальнейшем у нас будут дети, однако никак не намерен стать отчимом ребенку варвара.
Хотя речи герцога Ренье о Гийоме задевали Эмму, она нашла, что ей импонирует откровенность своего неожиданного поклонника. К тому же он прав: в Нормандии ее сын будет более обеспечен, чем с ней. Но решиться на разрыв с Ролло, на полный отказ от счастья видеть своего ребенка, Эмма не могла.
– Все, что вы говорите, сударь, лестно для меня, и я благодарна за оказанную честь. Поэтому и я буду откровенна с вами. Пока священник не соединит перед алтарем руки Роллона и Гизеллы Каролинг, я буду надеяться, что тот человек, которого я привыкла считать своим супругом, все же не откажется от меня. И поэтому не могу связать себя обязательством с вами.
– Ваши суждения идут от сердца, а не от рассудка. Но я вас понимаю. Вы любите этого варвара, а любовь и благоразумие редко сочетаются. Еще Плавт писал, что «тот, кто влюбляется, с судьбой встречается более тяжкой, чем тот, кто бросается со скалы». Поэтому и вы готовы до конца мучить себя несбыточной мечтой. Я же знавал вашего Роллона и понимаю, сколь этот человек честолюбив и непреклонен. Он никогда не откажется от того, что добился.
И, жалея вас, я говорю: оставьте свои надежды, не разжигайте память о прошедшей любви. Ведь после зимы всегда приходит весна – душа и плоть набираются новых сил. А вы молоды, вам надо как-то продолжать жить.
Эмма подумала, что он опять прав. Жизнь идет своим чередом, и ей придется как-то существовать. Что ждет ее после женитьбы Ролло? После того, как ей не будет возврата в прошлое? Когда любовь исчезнет и она останется одна? А Ренье Лотарингский предлагал ей достойный выход, благодаря которому она не падет, забытая всеми, а поднимется до уровня Ролло, станет герцогиней.
И все же ей было тяжело, так тяжело… Ведь до последнего мига, пока Ролло не наденет кольцо на палец Гизеллы, она все еще будет надеяться вернуть любовь и возможность воссоединения. И она должна не упустить ни единого шанса, который бы давал ей надежду на это.
– Я готова принять ваше предложение, герцог. Но с одним условием: я должна присутствовать в Руане на венчании, я должна воочию убедиться, что тот человек мне более не принадлежит и я становлюсь свободной от всего, что меня с ним связывает.
Ренье склонился над водой в бассейне. Казалось, он разглядывает мокрые листья на его дне, а на деле он просто отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Он понял, на что надеется эта рыжая – на встречу с Роллоном, которая бы могла изменить все. Но он должен поймать ее на слове, выполнить ее просьбу, но не допустить этой встречи с язычником.
Ренье повернулся.
– Думаю, что я смогу выполнить это ваше условие. На Рождество в Руан съедется много народа, чтобы лично созерцать крещение Роллона. И хотя мои отношения с Роллоном не позволяют мне открыто явиться на церемонию, но думаю, что, путешествуя инкогнито, мы сможем побывать в Нормандии.
Он увидел, как вспыхнули ее глаза, но сделал вид, что не заметил. Сказал лишь, что хоть их помолвка до отъезда не будет объявлена, он будет навещать Эмму и относиться к ней как к невесте.
Эмма была готова хоть тотчас же отправиться в путь. Но Ренье не спешил, оттягивая отъезд, дабы прибыть в Руан к самому торжеству и тем самым, выполнив поставленное Эммой условие, свести на нет все ее усилия. Каждый вечер он посещал ее, величал своей невестой, одаривал богатыми подарками.
– Конечно, вам не нужны украшения, чтобы быть красивее прочих женщин, и тем не менее, я прошу вас это принять.
И он открывал ларец, где хранились серьги с подвесками или розетки из драгоценных камней, соединенных цепочкой, или широкие браслеты с чеканными узорами.
Эмма, как никогда, оказывалась равнодушной к оказываемому ей вниманию, оставалась невозмутимой при виде подарков. И хотя спокойное уважительное отношение Ренье благотворно влияло на нее, она ни на миг не представляла, что дело всерьез может дойти до супружества. Ренье дал ей надежду на встречу с Ролло, и она черпала в ней силы. И всячески, сдерживая нетерпение, старалась выяснить, когда же они поедут в Руан.
Ренье твердо обещал, но, ссылаясь на всевозможные дела, день изо дня оттягивал отъезд, держа Эмму в непрестанном напряжении. Проводя большую часть времени в одиночестве, она то приходила в ярость, то была тиха и печальна. Она ждала. Она настаивала. Она верила.
Наконец, за неделю до Рождества, к ней пришел Эврар Меченый, принес дорожные одежды и плащ и велел собираться.
Они выехали в путь, когда наступила оттепель, снег сошел, а дороги совсем развезло, и они не смогли ехать так скоро, как бы ей хотелось. Ей приходилось сдерживать лошадь, приноравливаясь к мерному аллюру герцога Ренье, напряженно вглядываться в густой туман. Как оказалось, кроме них, много народа спешило в Нормандию – кто на торжество, чтобы лично зреть обряд крещения язычника, а кто – торговцы, барышники, менялы – чтобы извлечь выгоду из подобного скопища народа.
Ренье со свитой тоже ехал под видом купцов, примкнув к одному из направляющихся в Руан торговых караванов, и Эмме хотелось стонать от того, как медленно они продвигались. Когда они подъехали к границе Нормандии и Эмма увидела сторожевую крепость норманнов, различила знакомую речь, сердце ее едва не подпрыгнуло от радости и она почувствовала себя почти счастливой. Она ехала домой, и с каждым лье приближалась все ближе к Ролло! Вновь надежда оживала в ней, и она не обращала внимания, какими взглядами обменивались герцог с палатином Эвраром. Ей хотелось петь.
К Руану они подъехали в самый сочельник. Они выехали рано утром, по мягкому морозцу, и когда выглянувшее наконец-то солнце осветило стены города, раскинувшегося у реки, у Эммы из глаз полились слезы. «Я встречусь с ним. Я ему скажу… О, какая разница, что я ему скажу…» А ведь она всю долгую дорогу только и думала, о чем станет говорить с Ролло, какие аргументы приведет в свое оправдание. Но сейчас, когда они меж двух каменных башен въезжали в широкую арку городских ворот, все это отступило куда-то далеко – и остались лишь смятение и страх: скоро она увидит Ролло!
Эмма была готова тут же сквозь запрудившую улочки города толпу ехать ко дворцу Ролло, но Эврар резко перегородил ей конем дорогу.
– Пропусти меня!
Эврар молчал, угрюмо глядя на нее, а герцог Ренье положил руку на поводья ее лошади.
– Если я пообещал вам, что привезу вас в Руан присутствовать на венчании Роллона, это еще не означает, что я допущу вашу с ним встречу.
В голосе его была непреклонная решимость. Он велел Эмме поглубже натянуть на глаза капюшон, дабы не быть узнанной, и вести себя скромно, если она не желает, чтобы он отдал приказ своим людям повернуть назад.
Эмма едва не застонала от отчаяния. Быть так близко к Ролло и не иметь возможности встретиться с ним. А Ренье, несмотря на всю его учтивость, был не похож на человека, который позволит обвести себя вокруг пальца. И все же ей надо было что-то придумать, как-то освободиться из-под его надзора. О, Боже, она видела вокруг столько знакомых лиц, но ни одного сколь-нибудь значимого соратника Ролло, к какому могла бы кинуться с просьбой освободить ее от эскорта жениха.
Они ехали узенькой улочкой меж домами, украшенными по случаю первого христианского торжества множеством венков из плюща и вечнозеленого остролиста с алыми ягодами. Гирлянды остролиста были развешаны и на веревках, протянутых через улицу от дома к дому. Вокруг бурлила толпа, слышалась разноязычная речь съехавшихся на торжество гостей. Они приветливо разговаривали с норманнами, а те дружески угощали их вином из высоких рогов, пили за свадьбу правителя и за рождение Бога христиан, которого они готовы почитать, если его признал и их правитель.
Постоялые дворы были заполнены до отказа. Им пришлось миновать несколько из них, пока тугой кошель Ренье не открыл им двери в дом одного зажиточного руанца, где они остановились на постой.
– Обряд крещения и венчание произойдут после полудня, – сообщил Эмме Ренье. – А до этого мы передохнем здесь.
Ее проводили в маленькую комнатушку в мансарде. Эврар Меченый остался сторожить под дверью.
«Плохо же они меня знают», – сердито подумала Эмма. Она открыла маленькое одностворчатое окошко. За домом располагался небольшой хозяйственный двор, огражденный стеной. Почти к стене дома примыкала покатая тростниковая кровля сарая. Недолго думая, Эмма пролезла в окно и спрыгнула вниз. Кровля оказалась ветхой, и Эмма тотчас провалилась вниз, ударившись о что-то теплое и мягкое, сползла на подстилку из соломы. Рядом раздался испуганный женский возглас, замычала, переминаясь с ноги на ногу, большая пегая корова. Эмма поспешила встать, опрокинув подойник с молоком. Через загородку увидела прижавшуюся к стене девушку-служанку. Та собиралась вновь завопить, когда Эмма кинулась к ней, зажала ладонью рот.
– Тише, голубушка, тише.
Чувствуя, что служанка успокаивается, Эмма отпустила ее. Та выглядела удивленной.
– Госпожа Эмма?
Эмма не удивилась, что та ее узнала. Мало кто не знал ее в Руане. Она оправила плащ, накинула капюшон.
– Я вижу, ты меня знаешь.
– Знаю. Но всем известно, что вы навсегда уехали и Роллон отказался от вас.
– И вот я вернулась. Но не откажешься ли ты помочь мне?
Она спешно сорвала с запястья граненый браслет – подарок Ренье – всунула его в руку все еще растерянной служанке.
– Вот возьми. И ради всего святого, помоги мне выбраться отсюда. Мне необходимо успеть увидеться с Ролло до венчания. Ну же! – прикрикнула она, видя, что та никак не опомнится.
Девушка вздрогнула, часто заморгала. Но вид блестящего золота у нее в руках прибавил ей смекалки.
– Идемте.
Они прошли меж сараев, туда, где вдоль забора были сложены штабеля бревен. Девушка сказала, что, если Эмма взберется по ним и спрыгнет с забора, она окажется в узком проходе, ведущем к набережной недалеко от моста.
– Герцог Роллон сейчас в аббатстве Святого Мартина, где епископ Франкон причащает и исповедует его, – добавила она, и Эмма невольно улыбнулась. Служанка правильно поняла, что Эмме нужно в Руане.
Когда она вышла на набережную, то плотнее закуталась в накидку, опустив на лицо капюшон. Ей не хотелось, чтобы ее признали и задержали. Лодку смогла нанять быстро, расплатилась другим браслетом, чем привела перевозчика в неописуемый восторг, и он греб изо всех сил, пока нос его челнока не уперся в пристань у хозяйственных построек аббатства. На мостках стояли монахи, следившие за выгрузкой товаров. Первый из них задержал ее, но она представилась фрейлиной из свиты принцессы Гизеллы, которую госпожа послала по делу к епископу. Ее пропустили, занятые хлопотами по хозяйству.
Двор аббатства был полон людьми, служки катили бочки с вином, монахини-белицы судачили у колодца, наполняя водой кувшины, послушники тащили куда-то тяжелые сундуки. Эмма отпрянула, увидев на высоком крыльце своего дядю Роберта, нарядного, величественного, премило беседовавшего с Лодином Волчьим Оскалом, словно не так давно их и не разделяла кровавая вражда.
Эмма укрылась за колоннадой низкой террасы, вошла в ведущий через скрипторий проход. Она знала здесь каждую пядь и, пользуясь общей суматохой, без задержек прошла до епископских покоев. Сердце гулко билось в груди. Ролло был где-то здесь, и она могла встретиться с ним в любой миг. Она была столь взволнована, что не заметила вышедшего из боковой двери приора Гунхарда и едва не налетела на него.
– Что это ты делаешь здесь, женщина? И кто тебя впустил?
Он так резко развернул ее к себе, что капюшон слетел с ее головы, и Гунхард, узнав ее, попятился, крестясь, словно встретился с выходцем с того света.
– О, Боже правый! Птичка! Ты? Здесь?
– Мне нужно увидеть Ролло. Пропусти меня, Гунхард.
Он наконец смог опомниться, но едва Эмма хотела пройти мимо, схватил за руку и с неожиданной силой затолкнул в ближайшее книгохранилище. Она и опомниться не успела, как он уже опускал засов с внешней стороны двери. Она оказалась запертой.
В первый миг Эмма даже растерялась. Но потом ее обуяла ярость. Быть здесь, так близко от Ролло и вновь угодить в ловушку!..
– Выпусти меня, Гунхард! – колотила она кулаками в дверь. – Выпусти меня, иначе клянусь крестом на Голгофе, я подниму такой шум, что все ваши монахи сбегутся на мой крик.
Она билась изо всех сил, кричала. Тщетно – в ответ лишь тишина. Она огляделась, ища, как бы выбраться. Пюпитры, стеллажи со свитками рукописей, огромные фолианты на широком столе посредине, бумаги и восковые таблички для писания. Свет проникал в небольшое окошко под сводом.
Схватив деревянную стремянку Эмма подтащила ее к нему и, забравшись наверх, выбила подсвечником стекла в переплете решетки, стала громко кричать, звать Ролло. Невозможно, чтобы ее не услыхали, не заметили. Она была на грани нервного срыва и могла учинить все, что угодно. Так кричала, что не сразу услышала звук отворяемого засова, скрип дверных петель.
– Эмма!
Оглянувшись, она увидела епископа Франкона. Он был уже в парадном облачении, золотое шитье его верхней ризы светилось в полумраке.
– О, преподобный отче…
Она спрыгнула со стремянки, кинулась к нему.
– Ваше преосвященство, ради Христа, принявшего муки за всех нас, прошу, позвольте мне встретиться с Ролло.
– Нет!
Франкон был очень взволнован, бледен, но держался с хладнокровным спокойствием. Поднял ладонь, останавливая Эмму.
– Зачем ты явилась сюда?
Она опешила.
– Вам ли не знать? Я вернулась домой, к Ролло. Он мой муж и…
– Он никогда не был твоим мужем, а теперь, когда он отрекся от своих языческих обычаев, ты в его глазах значишь не более, чем вчерашний день.
Эмма глядела на епископа широко открытыми глазами.
– Отче Франкон, как вы можете говорить так? Вы ведь всегда были моим другом, и я знаю, чем обязана вам – вы сохранили Гийома для Ролло. Я благодарна вам за это, хотя мне и ведомо, что вы были в курсе готовящегося моего похищения. Но вы всегда были добрым советником для Ролло, и в том, что Ролло готов наконец-то стать христианином есть немалая доля и ваших заслуг.
Но разве вы можете так легко переступить через мою судьбу? Вы знали меня с первых дней пребывания в Руане, вы видели, сколько я сделала, чтобы добиться мира в душе Ролло, и неужели вы не поможете мне в трудную минуту?
Суровый взгляд Франкона несколько смягчился, он отвел глаза, беззвучно пожевал губами.
– С тех пор многое изменилось, Эмма. Да, вы с Ролло были прекрасной парой, у вас родился дивный сын, но ты не смогла добиться того, что все ждали от тебя, и этим обрекла себя на поражение. Я не в силах тебе помочь. Ты должна исчезнуть из жизни Ролло, как бы тяжело тебе ни было. Никто не избегнет своей судьбы, и лучше встретить ее с достоинством, нежели пытаться пробиться там, где это невозможно.
Его холодные слова, словно камни, падали на сердце Эммы. Но она не желала смириться. Она столько вытерпела, чтобы вернуться, столько преодолела…
– Как вы можете так поступать со мной, Франкон? К чему все эти речи? Вы мой должник! Ведь разве не я была вашей сообщницей, не была послушна, насколько было возможно. Я даже пошла наперекор воли Ролло и позволила вам крестить нашего сына. И клянусь, что впредь стану прислушиваться к вашим советам и делать все возможное, дабы они возымели действие, но только позвольте мне встретиться с Ролло!
– Нет! – вновь сурово повторил Франкон и резко оторвал руки цепляющейся за него женщины. – Ты не должна была являться в Руан, не должна стремиться разрушить то, что создавалось с таким трудом. Сегодня Ролло станет христианином, герцогом и женится на Гизелле Каролинг. Это великий день, и я не позволю такой взбалмошной особе, как ты, разрушить то, чему я посвятил свою жизнь.
Да неужели и ты, зная, как долго шел Ролло к своей мечте, к мечте стать законным правителем, захочешь разрушить то, что он создал? И если ты его любишь, ты не внесешь смятения в его душу, когда он наконец готов стать на путь истинный. Если же ты… О, небо! Не хочешь ли ты, женщина, стать между Ролло и Гизеллой, расторгнуть этот союз, что повлечет за собой новые войны и бедствия?!
Эмма вдруг расхохоталась. Громко, нехорошо.
– А ведь вы боитесь меня, Франкон. Боитесь моего влияния на Ролло. Но разве по рождению я ниже, чем плаксивая незаконнорожденная дочь Простоватого?
– Я этого не говорил. Но ты жила с Ролло и ничего не могла от него добиться. А вот ради брака с Гизеллой он пошел на святое крещение, пошел на союз с франками. По всей франкской земле люди молятся за Гизеллу и Ролло, ибо их супружество принесет мир и процветание. Тебе же надо сойти с дороги. Это будет благое деяние, Птичка, доброе деяние, что бы тебе ни пришлось пережить потом. И оно зачтется тебе в Судный день.
Эмма глядела на епископа широко открытыми глазами. Душа ее горела огнем, но с холодной трезвостью в уме она понимала, что Франкон прав. Но не сдавалась, она ведь боролась за то, что единственно дорого было для нее.
– Разве Роллон уже не принес вассальную присягу Карлу? Разве не дал согласие войти в купель? Что же изменится, если вместо Гизеллы перед алтарем с ним предстану я?
– Очень многое. Это будет прилюдное оскорбление Карлу, которое повлечет за собой разрыв между ними и приведет к новой войне. К тому же, с чего ты взяла, что Роллон, уже помолвленный с Гизеллой, откажется от нее ради тебя? Насколько мне известно, в последнее время он и слышать о тебе не хотел. Он не желает тебя знать!
– Нет! Вы просто боитесь меня. Вы боитесь, что я смогу оправдаться перед ним и…
Она неожиданно умолкла, замерла. Она услышала голос Ролло. Совсем близко. Он что-то говорил, слов она не разобрала. Потом прозвучал его смех.
– Ролло! – вне себя крикнула она, метнулась к двери, но Франкон успел загородить ей дорогу, удержал ее с неожиданной силой.
– Ролло! – кричала она, вырываясь.
И тут дверь распахнулась. Франкон и Эмма застыли. Ролло стоял в дверном проеме, глядя на них. Глаза его расширились.
– О, мой Ролло! – у Эммы бессильно опали руки, глаза засветились безмерным счастьем. Вот он – высокий, сильный, огромный… и легкий, как пламя. Истинный господин, в парадном облачении светлых тканей с блестящим обручем вокруг чела. Ее заступник… Ее счастье… Они все же встретились!..
Франкон постарался загородить Эмму от Ролло.
– Сын мой, выслушай…
– Выйди, поп!
Его голос прозвучал резко, как удар бича. Не мигая, Ролло глядел на Эмму.
Франкон поднял крест.
– Заклинаю тебя, Роллон!.. Ты не должен…
– Выйди!
И видя, что епископ не повинуется, он схватил его за край ризы и рывком выставил за дверь. Закрыл ее, привалившись спиной. Все тем же немигающим взором глядел на Эмму.
– Ролло…
Она шагнула к нему, но словно наткнулась на его колючий взгляд. Замерла. Когда-то он уже глядел на нее так – ненавидяще и презрительно. Когда отдал ее своим людям после разгрома Гилария. И после, когда она предала его Атли.
Огромным усилием воли Эмма заставила взять себя в руки.
– Ролло, ты должен выслушать меня.
– Зачем?
Она беспомощно развела руками.
– Ты должен знать…
И вдруг почувствовала, что не может вымолвить ни слова. Взгляд Ролло словно парализовал ее. И еще она ощутила страх, забытый страх перед Ролло, и машинально прижала дрожащую ладонь к белесому шраму на скуле.
Вдруг Ролло засмеялся, и этот смех был глухой, как шорох сухих листьев. Пустой, далекий, такой далекий…
– Что я должен знать, шлюха?
– Ролло, ты не смеешь…
– Что? Не должен говорить, что столько времени потратил на грязную тварь? Ну же, говори! Расскажи мне о своем попе Ги. Где он? Оставил тебя? А этот пуатеневский петух Эбль, с которым ты проводила время? Он тоже поиграл с тобой и предпочел тебе более достойную жену? А бургундец Рауль? Ему тоже не захотелось связываться с тобой после того, как натешился? Выходит, я один был настолько глуп, что хотел соединить с тобой свою судьбу? Что ты такое, Эмма, как не шлюха, сток для спермы с мягкой плотью и чувственным ртом? Знаешь, как надо поступать с такими, как ты?
– Что ты говоришь? О Ролло, выслушай меня…
Она вдруг умолкла, видя, как он расстегнул пояс. Попятилась. А он медленно надвигался на нее, как хищник, подкрадывающийся к жертве. И она вдруг ощутила только ужас и просто обезумела. Вся ее решимость вмиг улетучилась, и инстинктивно она кинулась прочь, рванулась с криком, стараясь укрыться за широкой столешницей. Но Ролло одним гибким движением перескочил через стол, и Эмма не успела отскочить, более того, сбитая его телом, она потеряла равновесие и рухнула на плиты пола.
– Отпусти меня! – закричала она, отползая, но он резко схватил ее за щиколотки и так сильно рванул вверх, что она оказалась висящей вниз головой. Одежда сбилась ей на голову, и она не знала, что делать: то ли оправлять юбки, то ли отбиваться от Ролло. Ролло же перехватил ее за бедра и грубо, как куклу бросил на стол так, что она больно ударилась затылком о доски.
– Нет! – кричала она, вырываясь и холодея от сознания того, что он собирается с ней сделать. – Грязное животное, скот, отпусти меня!..
Но Ролло, не отвечая, навалился на нее, молниеносно забросив ее ноги себе на плечи. Прямо перед собой она видела его бледное, напряженное лицо зверя… лицо, которое она так любила целовать и ласкать, на котором знала каждую черточку… Но сейчас она не узнавала его. Это был словно не ее Ролло.
– Не смей! Я стану презирать тебя, варвар! Пусти – и будь ты проклят. Ненавижу!
Она попыталась расцарапать ему лицо, но он вмиг словил ее руки и, сжав их в одной своей, прижал к столешнице, запутав в волосах. Она рвалась, чувствуя, как рвутся пряди, а он, шумно дыша сквозь зубы, возился с одеждой, а потом она вскрикнула, когда он грубо вонзился в нее одним резким толчком. Она ругалась и осыпала его проклятиями, пока он быстро и жестоко насиловал ее.
Когда он опустил ее ноги и отошел, Эмма медленно села. Боже, где же ее любовь? Разве за этим она так рвалась через болезни, подземелья и ужас?
– Будь ты проклят, пес!
Он уже оправил одежду. Стоял, застегивая пряжку богатого пояса. Лицо его оставалось недвижимо, как каменное.
– Наверное, эти слова ты говорила и всем тем, кто бросал тебя ранее.
Она не могла вымолвить ни слова. Ненависть и стыд охватили ее с такой силой, что к горлу подступила дурнота, ей казалось, что сейчас она рухнет на землю.
Ролло глядел на нее. В серых глазах застыл холод. Ни отблеска былой нежности.
– А теперь убирайся. Если к вечеру ты еще будешь в Руане – то пожалеешь, что родилась на свет.
– Я уже жалею…
Он на миг замер на пороге. Потом вышел, хлопнув дверью.
Эмма не знала, сколько она оставалась одна. Она не плакала, но чувствовала, что в горле стоят непролитые слезы. Даже когда вошел Гунхард, она не сразу заметила его.
– Вам лучше уйти, сударыня.
Она различила звон колоколов. Подняла голову.
– Слышите? – поднял ладонь Гунхард. – Сейчас Роллон Нормандский в базилике Святого Уэна вступил в купель. Свершилось!
Эмма криво усмехнулась.
– По крайней мере, ему сразу будет какой грех замаливать перед Всевышним.
– Идемте, я вас провожу.
Он уже почти вывел ее, когда она наконец опомнилась.
– Гунхард, а как же мой сын?
Пожалуй, на суровом лице молодого прелата появилось какое-то подобие сочувствия.
– Вам не стоит волноваться о Гийоме. Он сейчас в Байе, и о нем хорошо заботятся. Роллон сказал, что, пока Гизелла не родит ему сына, его ребенок от вас будет оставаться его наследником.
– И сына он отнял у меня… – тихо прошептала Эмма.
Она плохо соображала, куда идет. Помнила, что прошла по мосту, и тут ее подхватила, понесла толпа. Хотя площадь перед вновь отстроенным собором Святого Уэна была вся запружена людьми, толпа все прибывала. Эмму толкали со всех сторон, вокруг были сияющие лица, слышался смех. Кто-то обнял ее, уколов бородой, чмокнул в щеку. Она вяло освободилась. Из-под полы капюшона глядела на мир тускло и безрадостно. Колокола все звонили, ликующие возгласы раздавались вокруг.
Кто-то резко схватил ее за руку.
– Вот ты где!
– Эврар, – равнодушно произнесла она, узнав мелита.
– Да, Эврар. Эврар, который вот уже три часа с людьми герцога разыскивает тебя по всему городу. Идем.
Она не протестовала, однако люди стояли столь плотной стеной, что не было никакой возможности выбраться из толпы. Им приходилось ждать. А потом она опять увидела Ролло. Он появился под темной аркой свода среди белых, лиловых и пурпурных фигур епископов и аббатов, среди облаченных в короны первых вельмож королевства. Роберт Нейстрийский, Герберт Вермандуа, Герберт Санлисский, а также ближайшие сподвижники Ролло – Лодин, Гаук из Гурне, рыжий Галль окружали его. А он стоял меж ними – высокий, статный, в длинных белых одеждах неофита и алой герцогской мантии, и на его широкой груди ярко блестел символ Христа – крест.
Потом он поднял руку и еще несколько неловко, но твердо осенил себя крестным знамением. Вся площадь взорвалась от ликующих криков, а с башен собора в небо выпустили сотни белых голубей.
Эмма вдруг почувствовала, что по щекам ее текут слезы, а губы улыбаются. Она еще не отошла от пережитого, но поняла, что по-прежнему любит Ролло и счастлива… Счастлива за него. Ибо теперь он спасен. «Всякий верующий в меня, да спасется». И теперь Ролло перестал быть чуждым ей существом. Он стал приверженцем истинной веры, и это роднит их. Хотя он и потерян для нее навсегда…
А потом Эмма увидела на паперти собора какое-то движение, и канцлер короля Карла Геривей подвел к Ролло маленькую фигурку Гизеллы, всю в бархате и в покрывалах, в высокой короне на распущенных светлых волосах.
«Я ненавижу его, я презираю его, но, Боже Всемогущий, отчего мне так больно?»
Она увидела, как Ролло, улыбаясь, принял из рук Геривея руку принцессы, и невольно зажмурилась, спрятала лицо на груди оторопевшего Эврара.
– О, Меченый, уведи меня отсюда! Уведи!
В такой толпе это было немыслимо. И хотя Эмма так ни разу и не взглянула на паперть, где на глазах всей толпы происходило венчание, она слышала каждое слово.
– Я, Ролло, герцог Нормандский, беру тебя, Гизелла, в законные супруги, дабы иметь тебя при себе на ложе своем и у очага своего…
Эмма старалась зажать уши руками, старалась не слышать этих брачных фраз, в которых ее муж, отец ее ребенка, ее единственный Ролло отрекался от нее ради другой. «Я его ненавижу. Все, что есть во мне к нему – только ненависть».
– …и во всем этом я даю тебе клятву перед Богом и людьми.
Потом звучали клятвы Гизеллы. Слабенький голосок был отчетливо слышен в неожиданной тишине над толпой.
Потом звучал голос Франкона и, наконец: раздалось последнее – «Аминь!». Вся толпа разом вздохнула, а Эврару пришлось подхватить Эмму, ибо она потеряла сознание.
Когда она пришла в себя, то обнаружила, что лежит на узенькой кровати в комнате, которую еще недавно так спешно покинула, полная надежд и решимости. Теперь она лежала здесь же, бесчувственная и равнодушная ко всему на свете, потерявшая всякую надежду на счастье.
Отдаленный шум городского ликования звучал в ее ушах, как мутный, слитный рокот. Эмма, повернув голову, посмотрела долгим взглядом на сидевшего на табурете подле ее ложа герцога Ренье.
– Вы очень нас напугали, дорогая моя, – говорил он. – Разве честно было вам так вести себя после того, как я исполнил все ваши условия.
Герцог был прав. Он предложил ей честную сделку, он пошел ей навстречу, выполнил все условия. Более того, он предлагал ей единственный почетный выход из того позора и одиночества, в каком она оказалась. И она благодарна ему за это.
Эмма приподнялась на ложе и, протянув герцогу руку, искренне попросила прощения. Он кивнул, пожал ее пальцы. Рука у него была костистая, сухая и горячая. Он был уже немолод, и ни о каких нежных чувствах не могло быть и речи. И это хорошо. Что такое любовь? Она эфемерна. А то положение, какое предлагал ей Ренье, было даже большим, чем она могла ожидать после того, как изранилась в кровь о свои разбитые мечты.
– Я вижу, на дворе уже темнеет, – заметила Эмма, поглядев в окно.
Ролло велел убраться из города до того, как настанет ночь. И она сама хотела уехать отсюда, скрыться, бежать. Навсегда.
Она встала, отказавшись от помощи Ренье. Он тоже поднялся. Согласно кивнул, когда она заговорила об отъезде. Однако остался стоять, в упор глядя на нее. Она знала, чего он от нее ждет. Эмма вскользь подумала, что, по сути, ничего не знает об этом человеке. Но какое это теперь имело значение?
Эмма горделиво вскинула голову и, подавив рвущееся из горла рыдание, произнесла хриплым голосом:
– Да будет благословенна наша встреча, герцог Ренье. А я даю вам согласие и обещаю стать вам доброй супругой.
Ренье молча взял ее руку и поднес к своим губам. Какой-то темный, торжествующий огонек мелькнул в его взгляде.
– Мы уезжаем немедленно!

* * *

Судьба всегда непредсказуема. Она может быть милосердной и коварной, горькой и радостной, возводящей к вершинам и низвергающей в прах. Уступает ли судьба воле? Или великое чувство награждается судьбой? Но когда в рождественский вечер, в день, когда во Франкии появилось герцогство Нормандское, изгнанница Эмма последний раз оглянулась на Руан, она в полной тоске считала, что уезжает навсегда. Когда-то ей предрекли, что она сможет найти свое пристанище в жизни. Теперь она поняла, что это пристанище будет не здесь. И ошиблась. Ибо то, что чудом взросло среди крови, ненависти и коварства – удивительное чувство любви между нею и завоевателем с Севера, – было слишком сильным и не могло исчезнуть. Даже по воле чужих интриг. И этому цветку еще предстояло расцвести. Это ее тайна, ее испытание для самых достойных. И если будет сила, будет любовь – будет и встреча… и счастье… и любовь…